Этот материал появился потому, что к нам обратились российские волонтеры из Германии с просьбой помочь со сбором средств для украинки, живущей в вагончике лагеря для беженцев. История Марии*, может быть, на первый взгляд, не покажется самой ужасной из трагедий этой войны: она уцелела, уже в безопасности, а самая сложная финансовая проблема, которую ей не удается решить за счет страховки, – протезирование зубов, разрушившихся после пережитых стрессов и голода. Но это история сотрудницы крупнейшей атомной электростанции Европы, работавшей буквально под дулом автомата в оккупированном городе, попавшей в заключение и сумевшей выжить. А героиня истории очень нуждается в поддержке, чтобы вернуться к нормальной жизни, которую отняла война.
(*Имена героев материала изменены в целях безопасности: у Марии остались родственники на оккупированных территориях, которым публикация может повредить. В распоряжении редакции есть документы, подтверждающие историю Марии, а также сметы от клиники, по которым ведется сбор.)
Мария – украинка, ей за пятьдесят. Она получила музыкальное образование, преподавала музыку. Много лет назад, после развода с мужем, Мария с маленьким ребенком переехала в Энергодар, где жила ее мама. Здесь она смогла купить квартиру и устроилась работать на Запорожскую АЭС: ответственная, но стабильная работа, хорошая зарплата и будущая пенсия…
А потом началась война, и в марте 2022 года в Энергодар пришли российские войска.
Счет для сбора помощи Марии: https://www.paypal.com/paypalme/tanchikusa
- Что происходило в городе и на АЭС весной 2022 года?
- Русские два дня собирались возле города: колонна танков стояла на расстоянии 7-10 километров. Мы тоже выходили – нас предупредили, что мы должны выйти, чтобы защитить город. Русские два дня вели переговоры с нашим мэром: якобы они заедут, отчитаются, что захватили город, и уедут. Но наше начальство понимало, что это ложь. На третий день мы должны были снова выходить, держать оборону, но нам не разрешили – уже было известно, что они откроют огонь. И 3 марта примерно в пять вечера русские начали обстрел.
Наша военная часть вышла на защиту, но, конечно, там был старый танк, а у русских современные танки с тепловизорами. Когда по телевизору показывают, что русские солдаты худые-раздетые и техника у них никакая – это пропаганда, у них была самая лучшая техника. Было понятно, что Россия готовилась к этой войне.
Где-то к одиннадцати вечера они начали стрелять на АЭС. Они шли через первую проходную, стреляли по первому энергоблоку. Это жуть была, конечно, мне тяжело это все вспоминать. Сказали, что погибли два наших бойца, но я не верю, что только двое, потому что я через день вышла на работу, и вся станция, особенно первый блок, была в крови. Но блок не пострадал, защита была очень хорошая. Даже когда бомбили и взрывы были около АЭС, нам говорили: «Прячьтесь в блоки, это самое надежное место».
Фото: rosguard.gov.ru
У сотрудников атомной электростанции ведь какая работа? Ты не можешь сказать: «Не хочу», ты обязан выйти, у нас ответственность больше, чем у военных. Ты не имеешь права ни опоздать, ни пропустить, все строго.
На АЭС русские сразу заняли столовую, не разрешали нашим поварам готовить – сами готовили. В каждом кабинете, где сидел высокопоставленный начальник, стоял солдат. Я захожу к одному начальнику спросить что-то, а он мне глазами показывает – и я вижу, из-под шторы выглядывают военные ботинки.
Они заняли ГРЭС, захватили наш пансионат за городом, он очень большой, там есть комнаты, где жить и где готовить… Неделю они были на АЭС за городом, а потом вошли в город. Они по городу ходили с автоматами, вскрывали любой магазин – пока в частных магазинах еще были продукты: зашли – оделись, зашли – набрали что хотели…
Потом приехали кадыровцы – они держали сам город, базары, а русские в основном оставались на электростанции и на дачах. Возле Днепра, рядом с городом, в лесу были дачи работников АЭС «Волна-1» и «Волна-2» – этих поселков уже нет: лес русские сожгли, боялись партизан, дачи тоже сожгли. Они полностью весь берег захватили, мины установили в воде через каждый метр.
Ротация у них была каждый месяц: одни приедут, наворуют, сменятся другими… приезжали на военных машинах, уезжали на джипах, особенно они полюбили темные джипы, и все эти джипы были забиты техникой… даже веники воровали. Энергодар был богатый город атомщиков, зарплаты у нас были очень большие.
- Как вы жили во время оккупации?
Каждый день нас бомбили, мы уже шутили, что не могли засыпать «без фейерверков». Потом не стало света, газа, линию перебили. На работе мы замечали: когда они начинали обстреливать АЭС, они пытались перебить провода, по которым электроэнергия шла в Украину. А Энергодар весь в проводах, и они эти провода обстреливали.
Не было воды, и я ездила на дачу, где можно было воды накачать, разжечь мангал, чтобы что-то горячее приготовить домой. Ведь мама больная, после двух микроинсультов, каждый день принимала лекарства, надо было чем-то питаться. А надо мной бомбы летали – я не могу описать, что я пережила. Я на даче попала под взрыв: к соседу прилетело, а я решила аджику спустить в подвал, куда вход был из кухни. И только я спустилась – прилетело, если бы я была на улице или на втором этаже, меня просто бы не было.
Я уже знала расписание: они обстреливали Марганец и Никополь с десяти до одиннадцати вечера, приедут с АЭС, постреляют и скорее назад, прячут свою технику на электростанции, вся военная техника хранилась там, в машинном зале АЭС.
Продуктов не было, мы жили как на острове: железную дорогу русские разбомбили, а на автомобильной поставили блокпосты. Ни спичек, ни туалетной бумаги – все достать было проблемой. Потом, через месяц-полтора, они начали завозить продукты из Крыма, но цена была в десять-двенадцать раз выше.
У нас деньги были, нам продолжали платить зарплату на АЭС, но эти деньги шли на карточку, обналичить их было невозможно: банкоматы не работали, банки закрылись. Банк поначалу что-то обналичивал, но очередь была по несколько тысяч человек. А когда продукты завозили, их можно было покупать только за наличные. Это была жуть: в три часа ночи я поднималась, шла занимать очередь, давали буханку на человека. Помню, я до десяти утра отстояла в очереди, и мне хлеба не хватило.
Нам присылали посылки с Украины, перевозчики их передавали, но посылка шла неделю, иногда две. Мне дети каждый месяц передавали посылки, потому что в городе не было лекарств, а у меня больная мама, на таблетках, и у меня больная почка. Приходила посылка полностью раскуроченная, обезболивающие повытянуты, ну представьте – она прошла 11 блокпостов.
- Из Энергодара можно было выехать в Украину?
Многие наши военные сумели выехать в марте, выбирались по нескольку дней, стояли в полях, но у них не было другого выхода: русские их бы заставили работать на себя или расстреляли. Но много наших военных и перешло на их сторону: им было обидно, что Украина их бросила – они три месяца не получали зарплаты, хотя АЭС нам платила регулярно. А ведь были семьи, где муж и жена работали в военной части, и у них дети… Да, мы выручали друг друга, чем-то делились, но если ты раньше жил как полноценный человек, а тут ты стал никем, ходишь постоянно с опущенной головой, боишься, на тебя постоянно автомат наставлен и палец на курке…
У нас на работе процентов 40 сотрудников сумели выехать сразу, особенно те, у кого были дети. А нас уже практически не выпускали, и один человек работал за десятерых.
- Вы продолжали работать на АЭС. Что там происходило?
Выход работников на АЭС минимизировали, потому что начальство боялось. Полгода я работала под дулом автомата: на проходной стояли русские солдаты, нас обыскивали, пройти проходную – это жесть была. Брать с собой мобильные телефоны русские не разрешали, чтобы мы ничего не фотографировали, не передавали. Разрешали проносить кнопочные телефоны, но их уже негде было купить. Кто-то с Запорожья скупил где-то эти мобилки, но они стоили еще дороже, чем современные телефоны. Кому война, кому мать родна.
Бензина в городе не было. Раньше автобусы на АЭС шли каждые пять минут, а тут мы как селедки в бочке ехали в автобусе, потому что вместо десяти автобусов давали один. И всегда в автобусе были русские в гражданской одежде, и нам нельзя было ничего говорить.
9 мая, во время парада, один мужчина что-то по мобилке сказал – этого мужчину сразу забрали и так избили, что он стоять не мог. Чтобы не тронули его жену и ребенка, его заставили под камеру держать российский флаг и говорить, как он рад, что Россия пришла и нам стало жить хорошо. И все равно потом я ни его жену, ни его ребенка не видела. Многие люди пропадали, просто пропадали. Вот их забирают прямо на проходной, и больше я их не видела. Я ехала на работу и не знала, вернусь ли обратно.
На АЭС приехали одиннадцать человек от «Росатома» – они хотели разобраться, как управлять электростанцией. Кто-то из нашего начальства стал на них работать – но некоторые соглашались с ними работать, чтобы что-то узнать и передать Украине.
Потом был взрыв около шестого блока, там была большая площадка, где стояли все ворованные машины русских – штук семьдесят или больше. Туда и прилетело, говорят, с украинской стороны, но толком никто не знает. Из-за этого взрыва я в первый раз попала «на яму» (русские не называли это «плен», они говорили «этого/эту на яму»). Нас начали допрашивать: вдруг мы передали, куда можно ударить… Но потом нас отпустили, тогда женщин еще не обижали.
А потом на первом блоке кто-то белой краской написал «Путин х…». Тут нас, человек пятьдесят или больше, – всех закрыли. Некоторых отпустили потом, но надо было, чтобы тебя выкупили, а сумму они каждый месяц наращивали. Там было как: заплатишь пять тысяч – они решают: «А, значит, есть деньги», и с другого человека будет десять, а с третьего – пятнадцать. Меня выкупили за несколько десятков тысяч долларов, а мой коллега, который позже вышел, уже платил вдвое больше.
Счет для сбора помощи Марии: https://www.paypal.com/paypalme/tanchikusa
- То есть вас задерживали, чтобы вымогать деньги?
Конечно, там все платили! Процентов 45 наших работников прошли через эту яму: или тебя выкупают, или ты подписываешь договор с «Росатомом», или ты там просто умираешь. Условия страшные.
Мужчин и женщин держали вместе, воды нет, утром открывается дверь, они говорят: «Сейчас будем тараканов травить», и травили каким-то газом, серой воняло. Кинут одну или две буханки хлеба на пятьдесят человек. Даже сейчас вы же видите, какие наши солдаты из плена приходят, они неузнаваемы. Там почти не кормили, когда я вышла из плена, я весила 38 килограммов. У меня были проблемы с памятью, я не могла разговаривать, у меня постоянно слезы были на глазах, я каждого взрыва боялась.
- Но контракт с «Росатомом» вы подписывать не стали?
Да, я отказалась. Кто подпишет – предатель для Украины, а кто не подпишет – предатель для России. А люди просто хотели жить, понимаете. Просто каждый очень хотел жить, у некоторых было много деток. Я была таким патриотом там, а потом поняла, что мы вообще никому не нужны.
- Сколько времени вы провели «на яме»? С кем в это время оставалась ваша мама? Кто собирал деньги на выкуп?
Я провела там почти три месяца. За мамой в это время ухаживали родственники. Деньги на выкуп собирали друзья, родные, друзья друзей, кумовья… Как только я вышла из ямы, мы с мамой выехали из Энергодара – благодаря детям, за большие деньги. Наши перевозчики брали деньги, плюс они «подкормили» самый важный блокпост на Васильевке. Там только по пять машин выпускали в день. Ты стоишь на блокпостах, рядом взрывы – это жесть. Но я приехала в Васильевку, и меня пересадили в автобус, который был вторым к выезду. В Запорожье меня встретили родные.
- Где сейчас ваша мама?
Она долго жила в Запорожье у сестры, но, поскольку Запорожье очень сильно бомбили, они выехали в Киев. Год назад муж сестры – мой ровесник – умер, просто не проснулся утром, не выдержал. Трудно перенести, что ты в таких годах начинаешь жизнь с нуля, без ничего…
Раскидала война всех. Я не видела маму два года. В Киеве теперь тоже такие страшные обстрелы – я постоянно переживаю за маму, сестру и детей: Киев обстреливают, Днепр обстреливают...
- Где вы сами жили после Энергодара и чем занимались?
Я до 2025 года жила в Днепре. Дети сняли мне квартиру, я два месяца отходила, но слава Богу, меня окружали очень хорошие люди: я начала заниматься спортом, пила снотворные таблетки, набрала вес, начала оживать, смеяться, и через два месяца пошла работать поваром в ресторан. Но было еще трудно: очень упало зрение, и слух. Мне говорят, например: «Подай кинзу или рукколу», а я каждый год растила эти травы на даче, и тут я стою и не могу вспомнить, что это такое? Я понимала, что это трава, а где она? Если мне что-то говорили, мне надо было несколько минут подумать и вспомнить, что это. Мне самой было страшно, какая я стала.
Город бомбили постоянно. Работы не было: в какие-то дни не выходишь на работу, потому что бомбежки, а платят только за выход. Потом ресторан разбили. И я не могла оформиться на работу, потому что до сих пор числюсь работником АЭС, каждые три месяца пишу заявление на продление отпуска без оплаты. Нас не имеют права уволить: если война заканчивается, мы должны первыми ехать на АЭС работать. Еще год мне платили треть зарплаты, а потом начали предлагать другие вакансии, например, на Хмельницкой АЭС. Но я понимала: если я сейчас туда поеду, я буду опять работать за десятерых, а это очень тяжело. Плюс мне было легче жить там, где своего ребенка можно обнять, это очень важно. Но пришлось уезжать, потому что работы не было. И хорошо, что я уехала – потом на набережную прилетело, так что, наверное, что-то спасло меня.
- Как вы решили уехать в Германию?
У меня был одногруппник по музыкальной школе, я его не видела 38 лет, но мы всегда общались в мессенджере. Он композитор и уже лет двадцать живет в Германии. Он писал мне: «Если бы ты мне не давала мне списывать сольфеджио, я бы таким не был, это благодаря тебе», и все предлагал: приезжай.
В Энергодаре машину мою угнали, дачу разбомбили. Квартиру, которая там осталась, надо переоформлять, но для этого нужен русский паспорт, за квартиру дети еще платят, пока там можно поменять деньги, но скоро, говорят, их поменять будет нельзя… Родственники с Днепра, чтобы увидеться с родными из Энергодара, ездили в Грузию, через несколько границ, хотя от нас до Энергодара всего четыре часа.
Советы приехать в Германию меня зацепили: мне было стыдно сидеть на шее у детей, которые за все платили, за мою квартиру, за занятия спортом… Я подумала: вернуться всегда можно, взяла и поехала. Тем более друг сказал, что в феврале 2025 года в Германии выборы, и если будет другой канцлер, что-то может измениться, а пока еще принимают беженцев с Украины, надо ехать…
- Где и как вы жили в Германии?
Я приехала к другу во Фрайбург, два дня жила у него, потом подалась на беженство. В лагере для беженцев мы жили со знакомой женщиной, которая меня сопровождала: я сама еще плохо ориентировалась, плохо себя чувствовала. Там меня все спрашивали, откуда я, и, едва услышав название «Энергодар», задавали много вопросов, я заново начала все переживать, опять начала плакать. К тому же моя спутница храпела и начала выпивать, на ночь забывала выключать звук в телефоне, и я практически не спала.
Мы пробыли там две-три ночи, и нас направили в региональный центр на западе Германии, потому что в этой земле принимали беженцев, а во Фрайбурге мест уже не было. Во Фрайбурге мы жили в модульных домиках с двухъярусными кроватями, ходили в столовую, в этом же здании была душевая, и мы были только вдвоем. А теперь мы жили в вагончиках за городом по четыре человека в комнате, грязь, мусор, в туалет и в душ надо было идти через два-три ряда вагончиков, а на улице холодно. Питание – сухой паек, так что желудок, конечно, зашкалил, он и так у меня больной.
Фото: shutterstock.com / Lukassek)
Но все равно я благодарна: со мной поговорила психолог и, хотя я не жаловалась на свою сопровождающую, на соседей, который по ночам выпивают и шумят, она, видимо, поняла мое состояние. Я же могла спать, только когда соседки днем ходили в магазин. Мне предложили пожить отдельно, прописали снотворные, я начала спать, жизнь стала налаживаться.
Третий лагерь – это был отдых: бывшая гостиница, меня как бывшую пленную поселили отдельно, в комнату с ванной, балконом, на первом этаже столовая… Там я была около месяца.
Я просилась ближе к другу во Фрайбурге, потому что там много знакомых с родины, но мест там не было, и нас привезли в небольшую деревню в другом регионе Германии (точное местонахождение Марии мы не указываем также в целях безопасности – прим. ред.). Здесь я живу с апреля 2025 года. Тут для беженцев вагончики в конце деревни: длинный контейнер на двенадцать комнат, длинный коридор, общая кухня, пять душевых и туалетов. У меня-то в комнате чисто, но соседи… Рядом поселили наркоманку, мы жаловались, ее выселили. Недели две назад появилась другая такая же была, она еще включает музыку громко, а у меня курсы, мне надо готовиться, и я сплю в строительных наушниках, обмотав голову полотенцем, потому что эти наушники уже давят на кости. Еще одна соседка вечно напьется, падает…
Счет для сбора помощи Марии: https://www.paypal.com/paypalme/tanchikusa
- Как удается учиться в такой обстановке?
Не знаю, как, но я сдала языковой курс: я люблю учиться, что-то новое узнавать, я не останавливаюсь. Сейчас я хожу на политик (интеграционные курсы, посвященные основам государственного устройства Германии – прим. ред.), потом сдаю экзамен, и тогда будет ясно, как я сдала предыдущие экзамены. Я закончила пить антидепрессанты, снотворные, у меня улучшилась память, я решаю много кроссвордов, повторяю русскую грамматику. Играю на инструменте, у меня наушники, я никому не мешаю. Я здесь выступаю иногда в театре. Мне все нравится, только если со мной рядом опять поселят какую-нибудь наркоманку… Но это дело времени, в Германии, очень тяжело найти квартиру, а здесь, в деревне, вообще нет квартир под сдачу, но есть города рядом, там можно поискать, буду стараться.
Я должна три года прожить в этой земле, а только потом имею право переехать на какую-то другую землю. У меня много планов, но для всего нужно очень хорошее знание языка, поэтому я все силы бросила на язык – немецкий язык очень тяжелый, очень.
Учеба занимает очень много времени: обычно уровень А2-В1 люди проходят восемь месяцев – год. Но мы шли последней бесплатной группой: канцлер отменил закон о бесплатном обучении немецкому языку (хотя сейчас опять приняли указ о продлении бесплатного обучения), и у меня был интенсивный курс.
В лагере я познакомилась с россиянкой, которая получила здесь политическое убежище, у нее такое большое сердце, и она мне помогала. Она рассказала про меня своей знакомой Елене**. Елена в четыре утра вставала, чтобы приехать издалека, меня осмотреть, проверить здоровье, выслушать… Я в таком шоке: я никогда не думала, что мне будут помогать русские.
У меня вечно была проблема с зубами, много зубов на верхней челюсти разрушены еще до войны, но я успела сделать металлокерамику. А после плена практически не осталось зубов на нижней челюсти. Мне как-то стыдно: многие люди без рук, без ног, а я с этими зубами… Импланты – это очень дорогая вещь, но тут невозможны другие способы протезирования – не за что зацепиться, только ставить импланты…
Я так хочу жить! Психолог во втором лагере со мной разговаривала и, чтобы переселить меня в отдельную комнату, задала вопрос: у вас не было желания покончить с собой? У меня были такие огромные глаза: «Вы что, у меня же дети». Честно, когда ты просыпаешься и не знаешь, выживешь или нет, – после этого тебе еще больше хочется жить, так хочется жить, я вам не могу передать!
Комментарий волонтера Елены**
(**имена волонтеров в тексте также изменены по их просьбе в целях безопасности)
С Марией я познакомилась через мою подругу: она рассказала, что помогает бывшей пленной, которая живет в лагере для беженцев. У Марии была очень шумная и агрессивная соседка с какими-то психическими заболеваниями, из-за шума Мария не могла спать. Когда проблему с соседкой решили и наступила более спокойная ситуация, выяснилось, что спать Мария все равно не может. Поскольку я врач, мы предложили заниматься вопросами ее здоровья, она согласилась, и я приехала к ней в лагерь.
Марию я застала в плохом состоянии: ее мучила страшная бессонница, из-за этого она была эмоционально нестабильна, все время плакала, когда вспоминались болезненные моменты из ее опыта. Она рассказывала, как работала на АЭС под дулами автоматов, как они с престарелой матерью оказались в оккупации, как она из-за ерунды попала в плен. Она старалась нас огородить от избыточных подробностей, но было видно, как она травмирована. На мой взгляд медика, у нее был полноценный ПТСР-синдром. Такие травмы часто имеют множество последствий.
Например, Мария рассказывала (и я встречала похожие рассказы у других беженцев), как русские с целью унизить заставляли женщин при досмотрах раздеваться догола, и это ее так травмировало, что она не могла спокойно раздеваться при посторонних. Я до этого не представляла, как часто нам нужно раздеваться. Каждый врачебный осмотр дается Марии очень болезненно, УЗИ, рентген – это ретравматизация. В деревне рядом с их лагерем есть хороший банный комплекс за умеренную плату, водные процедуры, бани, массаж – все это было бы очень полезно в ее состоянии для успокоения и расслабления, но из-за того, что раздеваться травматично, от этого пришлось отказаться.
Фото: ostwest.tv
Помимо бессонницы Мария жаловалась на проблемы с памятью, а ей приходилось заниматься немецким – каждый беженец обязан идти на курсы интеграции, изучать язык. Были и соматические проблемы. Повезло, что в Украине уже была назначена схема психиатрической помощи, через терапевта здесь удалось выписать эти лекарства, они помогли нормализовать сон и память.
Мы собрали деньги и купили маленькое цифровое пианино, потому что Мария очень любит играть на фортепиано и мелкая моторика помогает восстановить когнитивные функции. Она даже выступала в местной церкви на концерте. Эта игра очень помогла и концентрироваться, и восстановить когнитивные функции для изучения немецкого. Так мы постепенно решали ее проблемы: от ментального здоровья перешли к соматическим проблемам, и вот добрались до зубов. Это единственная проблема, которую мы не смогли решить с помощью государственной страховки.
Страх за мать, за близких, пребывание в плену привели к потере зубов из-за плохого питания и сильного стресса. А потерянные зубы – это и сложности с жеванием, и проблемы с ЖКХ, и эстетические проблемы. Потеряна значительная часть зубов, это невозможно исправить с помощью более дешевой металлокерамики, нужно протезирование. Временный протез сломался, придется делать дорогой вариант протезирования.
Мы обращались в разные фонды, смотрели, нет ли государственных программ, и получили письма, подтверждающие, что нет никаких программ помощи украинским беженцам в протезировании зубов по любым показаниям. Все, что мы можем, – оплатить часть сметы по государственной страховке, и владельцы стоматологии – украинцы – сделали нам очень существенную скидку. То есть сумма, которую мы собираем, уже дана с учетом скидок и льгот.
Наша задача: собрать 5406.94 евро на протезирование. Исходная сумма 6505.83 евро, из них 1098 евро будет оплачена по страховке. На сегодняшний день нами собрано 1456.45 долларов.
Почему мы собираем деньги на долларовый счет в США? Это счет моей близкой подруги, с которой мы уже занимались различными благотворительными проектами помощи украинцам. Поскольку в Германии все мы находимся на учете в джобцентре, мы обязаны декларировать свои доходы, и здесь очень строгое налоговое законодательство. В США работающие люди легко проводят благотворительные сборы, главное – отчитаться. Поэтому мы собираем деньги в долларах, потом переведем в евро.
Почему нельзя протезировать зубы в Украине? Во-первых, Мария находится на учете в джобцентре, а это значит, что отпуск возможен на две недели в году, и не поощряются поездки в Украину, поскольку это опасная территория (и она действительно опасная сейчас!). Чтобы протезировать такой большой объем зубов, в Украине надо находиться дольше. Польша тоже не подойдет: наш регион далеко от польской границы.
И еще один вопрос, который может возникать: почему мы стараемся помочь именно Марии? Когда я ее увидела в первый раз, она была в очень плохом состоянии, но даже в нашу первую встречу было ясно, что это человек очень незаурядного мужества. В плену она не приняла российское гражданство, хотя в принципе это было бы понятно – в тех страшных обстоятельствах это могло ей помочь, отвести разные угрозы. Но она не стала брать русский паспорт даже под таким давлением. Второй момент: она старается не жаловаться, опираться на себя, обращаться к внутренним ресурсам – занимается музыкой, спортом, следит за питанием. Она – одна из многих людей встреченных мною людей, чьи жизни эта война и русская оккупация разрушила до основания. Она жила со своей семьей в Энергодаре, у нее была квартира, семья, неплохое на свой возраст здоровье, какие-то привычные занятия, работа, и все, по всем пунктам, у нее отняли. Но она сохранила и жизнелюбие, и жизнестойкость, у нее очень сильная воля, внутренний стержень, она умеет в очень сложных обстоятельствах находить какие-то радости, держаться. Таких людей надо обязательно поддержать, потому что они имеют шансы выскочить из тяжелой ситуации. Так бывает далеко не всегда: порой видно, что никакими деньгами человеку не помочь, потому что нет внутренних ресурсов, люди сломаны, трудно сказать, какими они были раньше, но ситуацию уже не поправить. А у Марии ситуация принципиально другая.
Конечно, мы не вернем ей разрушенную жизнь, но помочь обосноваться на новом месте и попробовать начать жизнь заново – можно.
Счет для сбора помощи Марии: https://www.paypal.com/paypalme/tanchikusa
