18 сентября писатель Дмитрий Глуховский (объявленный в России иноагентом и приговоренный заочно к 8 годам колонии за фейки об армии) выложил в открытый доступ новый роман «Регистрация». И соцсети заполнили многочисленные посты и рецензии, так что, кажется, в эмигрантско-антивоенной среде не осталось публичных персон, которые бы роман как-нибудь не похвалили или не осудили. Критик Зинаида Пронченко назвала книгу «главным событием литературной эмиграции», Дмитрий Быков в ответной рецензии кинулся доказывать, что роман поверхностный и вообще о современной России интересную книгу написать невозможно, социальный антрополог Александра Архипова назвала Глуховского хорошим этнографом, а его роман – «пособием по новейшей истории», но другие читатели поднапряглись и нашли в романе длинный список ошибок и странностей, демонстрирующих, как оторвался автор от российской почвы…
Никак не комментировали книгу лишь те, кому (по несколько наивному мнению Пронченко) и предназначен бесплатный доступ к новинке – никуда не собиравшиеся уезжать и верящие «Первому каналу» прототипы героев. Потому что они, несмотря на бесплатный доступ к книге, вряд ли вообще о ней узнали – по телевизору о такой литературе не рассказывают.
Удивительно, но Глуховский к критике прислушался и в первых числах октября разместил в сети уже вторую версию «Регистрации», исправленную и дополненную с учетом замечаний. Такая реакция сперва вызвала оторопь: писатель, переделывающий книгу по заявкам читателей – новое слово в современном литературном интерактиве? Но на деле правки свелись не к переписыванию характеров или сюжетных линий, а к исправлению фактологических косяков (например, перепутанных в разных частях книги отчеств второстепенных героев) и уточнению мелких бытовых деталей, так что общий посыл Глуховский менять не собирался – просто использовал замечания читателей как корректуру. Что вполне разумно: я вам бесплатную книгу, а вы мне – бесплатные правки.
То, что книга писателя-эмигранта, посвященная «простым россиянам», да еще и участникам войны, вызвала истерику, – неудивительно. Истерику сейчас вызывает почти любая попытка высказаться о современной России от лица тех, кто уехал (тем, кто не уехал, по понятным причинам так откровенно высказываться сложнее, потому к ним и вопросов возникает меньше). Считается, что: а) неправильно писать о месте, где тебя уже нет, потому что ты больше ничего про него не знаешь; б) если ты будешь сгущать краски, то ты упрощаешь, схематизируешь и расчеловечиваешь своих бывших соотечественников; в) если ты будешь смягчать краски и показывать неоднозначные характеры и рефлексию, то ты оправдываешь войну и отрицаешь коллективную вину. Все эти позиции сошлись в оценках «Регистрации» (особенно первая и вторая). Пока одни критики возмущались, что в романе все герои (от простого народа из Вологды до продвинутого хозяина частного книжного магазина в Москве) получились какие-то неприятные, и ни единого проблеска надежды, другие критики язвили, что в романе до Одинцова можно за час доехать маршруткой с Тушинской, а в фирменном поезде из Череповца перед станциями все еще запирают туалеты, следовательно, автор просто не представляет себе современную Москву.
В романной реальности, действительно, ощущается некоторая странность. Возникает она, вероятно, потому что эту самую российскую реальность Глуховский конструирует не из личных наблюдений, а из разнообразия доступного в сети материала: от уголовных дел за разговоры в маршрутке до формулировок телевизионных ток-шоу или новостей по радио.
К языку романа не придерешься: автор точно воспроизводит не только речь персонажей из разных социальных групп (простецкие разговоры недалекой, но очень практичной матери и подкованной телевизором невесты героя-СВОшника отлично гармонируют с речью московского либерала, объясняющего супруге, почему разрешать себе говорить «СВО» вместо «война» – первый шаг к измене своей гражданской позиции. Все, что в романе думается, озвучивается и звучит фоном, мы где-то уже слышали – или читали в бесконечных битвах в соцсетях, и ткань текста сшита из этих разноцветных лоскутков, перемешанных с обрывками камуфляжа.
А вот к описаниям уже придраться можно, потому что легко вспомнить источники буквально каждого описанного в романе эпизода (напряжение официанта от антивоенного тоста в ресторане, разборка в маршрутке с «дружинником», приход активистов в книжный, где продают книги иноагентов, и далее по списку) – но при этом реальная ткань жизни не состоит лишь из этих эпизодов. В Москве романного 2025 года продолжали произносить тосты «за мирное небо», порой даже не вполголоса, не на каждом шагу подстерегали дружинники, отлавливающие тех, кто не радовался громким новостям с фронтов по радио, – да и мало где в общественных местах кто-то действительно громко слушал это радио, ибо за несколько лет войны новости с фронтов, кажется, осточертели даже самым неутомимым z-патриотам.
Так что «Регистрация», действительно, сгущает краски. Или, вернее, собирает на одном компактном полотне то страшное, что регулярно попадает в заблокированные в России СМИ, превращая многообразие жизни в концентрированную картинку ада. Возможно, именно так российская повседневность выглядит со стороны через призму новостных каналов, так она часто выглядит и для вернувшихся в страну после отсутствия (и дополнительно нервничающих от непонимания того, что и где сейчас реально опасно). А вот изнутри все может выглядеть сложнее, запутаннее и многограннее. Будь перед нами «большой роман», стремящийся показать эпоху в ее противоречивостях и конфликтах, к методу возникло бы больше вопросов.
Но, кажется, у Глуховского задача простая, и в таком случае писатель имеет право ограничиваться отобранными деталями.
То же касается и героев – критики романа, в общем-то, правы в том, что они несимпатичные, но нельзя не признать, что типажи невероятно узнаваемые. Тут есть «простая», но энергичная мать семейства Татьяна с добрым, но малополезным и послушным, как мебель, мужем Виталей, тремя детьми и мечтой о собственной просторной квартире. Есть не слишком образованная, но бойкая менеджер массажного салона на задворках Вологды Ульяна, которой в ее 30 лет хочется семейной стабильности, а не крошечной зарплаты, съемной квартиры и регулярного общения на работе с придурками, которые принимают массажный кабинет за публичный дом. Чаяния обеих женщин понятны – в точности по классике, люди как люди, только квартирный вопрос их испортил. Ради решения этого вопроса Татьяна отправляет старшего сына Сашу (такого же послушного, как и отец семейства) на войну по контракту, чтобы с его зарплаты платить ипотеку за новенькую трешку. А Ульяна, Сашина девушка, после пропажи парня на фронте выясняет, что беременна, и теряет работу. Квартирный – и шире – финансовый вопрос у героинь романа достигает пика, когда Саша находится в московском госпитале без обеих ног и в тяжелом состоянии. Выживет ли он, неизвестно. И женщинам его жалко – но параллельно в головах у них запускаются невидимые счетчики: сколько положено пособия, а сколько – не дай бог – гробовых? Хватит ли на квартиру или покрытие долга по ипотеке? Получится ли быстро успеть зарегистрировать брак, чтобы было на что растить ребенка, если вдруг…
В отчаянной попытке обойти не выносящую ее потенциальную свекровь на крутом вираже Ульяна оказывается в Москве у дяди Максима и тети Марины, а это образованные московские либералы с гражданской позицией, чей сын благополучно пересидел мобилизацию в Грузии.
Кажется, что именно эти персонажи особенно взбесили критиков романа, потому что они выглядят кем-то из среды самих критиков и озвучивают весь набор нарративов, которые антивоенная общественность за четыре года выучила не хуже, чем общественность патриотичная, – штампы «Первого канала». А у самих-то сын – мажор, болтается каждую ночь по клубам, и к тому же, пока муж героически спасает от дружинников книги иноагентов, жене (по не очень ясным намекам, работающей где-то в мэрии) приходится идти на компромиссы с совестью, организуя на фестивале варенья рассказы детям про Мариуполь.
«На унитазе под журчание водопроводного родника почитал в телеге «Медиазону»: кого там, пока они юбилеи праздновали, объявили иноагентом, а кого арестовали по обвинению в госизмене. Так сказать, дайджест посадок. Помножил депрессию на репрессии, даже расхотелось из туалета в мир выходить».
При этом не совсем понятно, почему Глуховского осуждают за то, что хороших персонажей у него в романе нет вообще.
Во-первых, это неправда. У него, собственно, нет совсем плохих. Даже неприятная Татьяна не то чтобы какая-то кровожадная z-патриотка, скорее она воспринимает реальность как типичная небогатая обывательница с узкими настройками восприятия реальности: какое нам дело до мировой политики, нам бы выжить, а тут платят, и раз говорят, что это правильно и патриотично, то мы хорошее дело делаем… Но если к моральной позиции Татьяны, отправившей сына воевать по контракту, вопросов, конечно, больше всего, то с остальными все еще банальнее и понятнее.
Ульяна не отличается широтой мышления, но в начале романа не думает про войну ничего особо хорошего и злится на мать жениха, которая спровадила его на фронт («Да где хоть Великая Отечественная, и где вот это вот?!»).
Максим слишком некритично относится к своему белому пальто, срываясь (за невозможностью от души поругаться с народной дружиной) на малознакомой племяннице и сидящей на антидепрессантах жене, но ведь тоже не делает ничего плохого – продает нормальные книжки, пока может, спасает от войны сына… Его миролюбивая жена Марина – из того племени людей, которые «все прекрасно понимают, самим тошно, но вот работа такая, все время где-то на грани балансируешь», однако занимается она все же организацией культурных мероприятий, а не пунктов вербовки или изготовлением дронов.
Кирилл, пожалуй, получился самым картонно-карикатурным мажором – в семью интеллигентов с малым бизнесом такой мальчик не очень вписывается, но выглядит он избалованным, однако незлобивым, и относится к провинциальной племяннице даже человечнее родителей.
К тому же в романе есть целых два адекватных человека «из народа». Первая: Сашина бабушка – женщина простая, с ВПН и заблокированными СМИ незнакомая, но способная озвучить упрек дочери: в детстве Саня был добрым, а теперь переменился и отправился воевать, причем между той армией, где служил зять, и нынешней службой – есть разница, а мечтать о новой квартире, купленной на контрактные выплаты, стыдно: «Вот и дальше жили бы на всем своем потихоньку. Зато было наше, наше, – негромко сказала мать. – А так… На Санечку на моего разменяла».
Второй: Сашин отец Виталя, который в сюжете участвует мало, подпирая в основном стенку и слушаясь жену, но зато глухо не одобряет ее решения и жалеет отправленного на фронт сына. И вспоминает историю из детства, когда мальчик сломал ногу, играя в войну: «И вот он прыгает на одной ноге, держится за меня, это самое, хнычет, я ему еще говорю – не реви, будь мужиком. А потом вспомнил – где автомат-то твой, Сань? А он мне такой – потерял. Пойдем искать? Не пойду. Как это не пойдешь, автомат денег же стоит! А так, бать, не пойду. Дурацкая игра потому что. Вот так». Эту историю про автомат Виталя пытается озвучить на линейке в школе, куда их с женой в финале книги приглашают как родителей участника СВО, но, конечно, супруга вовремя пресекает ненужные воспоминания и выдает правильный набор речевок про патриотизм.
Кого критики имеют в виду под хорошими людьми – не очень ясно. Может быть, активистов, регулярно попадающих в СИЗО, уже попавших в тюрьму, сумевших уехать и порвать все экономические связи с родиной? Или – тех, кто волонтерит, помогает беженцам и политзекам, ну или делает еще что-то более-менее существенное? Но про таких людей была бы написана совсем другая книга. К тому же их в любом обществе меньше – как и активных z-патриотов. А большую часть населения России, пожалуй, можно в том или ином соотношении распределить по описанным в книге типажам: максимально равнодушны к происходящему, пока оно не касается их лично; тихо ненавидят или стараются максимально от него отстраниться и не участвовать; не шарят в политике и очень пассивные, но понимают, что война зло и лучше бы ее не было. Да, люди таковы. И квартирный вопрос до сих пор их портит.
Фото: соцсети
А написана книга, как кажется, ради одной задачи – решенной в ней достаточно убедительно. Показать, как именно, под влиянием каких внутренних механизмов и внешнего давления, люди готовы перейти на «темную сторону»? Что стоит на самом деле под объяснениями про «мозги промыты пропагандой» и «телевизор в голове»?
Ведь именно эта тема – центральная в истории Ульяны, которая постепенно занимает в книге главное место. В начале она все понимает, только не формулирует в тех отточенных выражениях, как дядя Максим. Но война ей не нравится, жесть вокруг очевидна, Сашу жалко, и нынешняя история – вообще не про Великую Отечественную. И первые шаги на сторону зла Ульяна делает даже не из корыстных побуждений, а от страха – когда в поезде пристают распоясавшиеся СВОшники, и отделаться от них удается, сказав, что она невеста такого же парня и едет к нему в госпиталь. Так Ульяна получает первую не материальную еще, а социальную выгоду от своей новой роли – и начинает в эту роль врастать, чему способствует напряжение между ней и дядей, у которого она с ее проблемами, конечно, не вписалась в схему, и который пытается довольно резко открыть ей глаза на происходящий беспредел. Ульяна на нервах (как вести себя с Сашиной матерью, пустят ли в реанимацию, получится ли уговорить его расписаться, на что жить, если нет…) и совсем не рада лекциям о международном положении от неблизкого родственника за ужином. Но все же запоминает какие-то советы и ночью честно лезет читать «Медузу»: но настрой у нее уже критичный, а описания бомбежек украинских городов такие страшные, что проще убедить себя – это они там передергивают, ничего они не объективные, пишут про наших только плохое, а вот Саша что же зря ноги потерял…
И выясняется, что, если плыть по течению, выдавая в нужные моменты набор предложенных телевизором штампов про «наших мальчиков» и «родину защищать», жизнь становится гораздо проще и удобнее. Ключевая сцена тут – внутренний выбор Ульяны в той самой злосчастной маршрутке, которая в новой версии книги стала автобусом, и где провоенный активист цепляется к женщине, попросившей выключить новости (в первом варианте они звучали по радио, во втором – в телефоне самого активиста):
«За себя-то Ульяна еще могла в печь рискнуть, броситься, а за женщину эту – не было готовности. Надо было ехать к Саше, нельзя было тратить себя на лишнее. Ульяна, чтобы поприжать свои человеческие колебания и не вступаться за тетку, беззвучно припомнила ей еще, как ту тошнило «от этого от всего», – а «от всего» ведь значило – и от всех тех парней, которые без прикрытия стратегических бомбардировщиков шли на украинские пулеметы, от таких же, как ее Саша; а значит, и от Саши самого ее тошнило. Так? Так. Ком в горле. И тут Ульяна ощутила, что этот жар, который от мужика исходил, из топки, больше не обжигал, а согревал теперь ее. Надо просто было вместе с ним обидеться и не растерять этой обиды от жалости к посторонней бабе».
Этот выбор решающий, и все, что будет дальше (а дальше будет много гадостей и грязи, включая слишком схематичную финальную сцену), определено внутренним переходом растерянной девушки в маршрутке.
У других героев переходы не столь необратимые, но тоже понятные. Марина начинает кричать про «главное -- семья и все не так однозначно», доведенная до срыва принципиальным мужем, а Максим додумывается до раздраженного «да зачем же они по гражданским объектам-то бьют» в аэропорту, паникуя, что Кирилла не удастся эвакуировать из-за задержки рейса.
Вот тема, вокруг которой строится сюжет, и не надо ждать от «Регистрации» большего. Главная к ней претензия – это не плохой роман.
Просто это не роман, а повесть.
Повесть, в которой все строится вокруг одного вопроса, а характеры героев подчинены одной задаче. Более того – кажется, что идеальной формой для истории вообще была бы пьеса: эти немного схематичные, полугротескные персонажи годились бы для какой-нибудь комедии положений, тем более и сюжет закручен вокруг свадебной интриги. Только это была бы не комедия, а трагедия положений, и свадебная интрига здесь – жуткая пародия на комедийные сюжеты: свадьбу ведь предполагается успеть устроить с полумертвым инвалидом, пока он не умер и пока из провинции не подоспела его мать, тоже претендующая на посмертные выплаты…
И да, где-то рядом мелькает сюжетная линия самого Саши, который в последние минуты перед смертью пытается исповедаться невесте (вернее, уже жене) в том, что ужасного происходило с ним там, на войне, и что ему приходилось делать и как ему теперь с этим уходить. И разговор его соседей по палате, в котором фронтовые деньги измеряются совсем не в квартирах:
«Нас построили, говорят: не идти в штурма сегодня будет сто ка. Ну, штук. Но лучше сто, чем двести. И ржут.
– Нормальный прайс, кстати, – оценил Леший. – Человеческий.
– А у нас все зеленые, я в том числе. Бабок жалко стало, ну и… Рискнули там.
– Ни хуя не соображает никто, – кивнул Серый. – А бабки только когда выдали, они ж еще карман греют. Не понимает народ, что там без шансов. Ну и?
– Ну и это… Короче, первая группа зашла на бэзэшку, вся легла сразу. Там один кто-то пиздит по радио, типа, триста я, триста, забирайте. Командир просто рацию выключил. Смотрит на нас, говорит, теперь сто пятьдесят уже.
– Так инфляция же, хули, – пошутил Леший».
