В Нью-Йорке идут премьерные показы нового спектакля Лаборатории Дмитрия Крымова в постановке, разумеется, самого Крымова – «Дядя Ваня». Площадка, где идет спектакль, La Mama Experimental Theatre Club, любезно предоставила возможность тем, кто не может побывать в театре, купить билет на одну онлайн-трансляцию.
Сказать, что Крымов поставил пьесу Чехова, будет большим преувеличением. Имени Чехова на афише нет, и это, конечно, может привести в негодование адептов бережного отношения к первоисточнику. Но это спектакль не для них. Он — для тех, кто готов внимательно всматриваться и вслушиваться в режиссерское видение того, что для него в пьесе важно, кто готов ловить и чувствовать ассоциации на тему, а не сверять сценический текст с текстом пьесы. На сцене La Mama Experimental Theatre Club — крымовские ассоциации на тему «Дяди Вани». Имена героев — те же, моментами текст совпадает с чеховским, но буквально короткими фразами. В остальном же совпадений искать не просто бесполезно, но и опасно, если хочешь вникнуть в суть замысла режиссера.
Первой на сцене появляется Елена Андреевна — молодая, красивая, элегантная, под белым кружевным зонтиком. Прямо-таки чеховская. На сцену выезжает табличка с надписью «Yelena». Потом по ходу действия такие таблички будут выезжать с появлением каждого персонажа. Но тут появляется огромный рой мух, который кружит над Еленой Андреевной, забирается ей под одежду, поэтому ей приходится раздеваться, хлопать себя по телу, пришибая проклятых насекомых, и мушиные трупы заполняют пол сцены. Елена Андреевна до конца так и останется в исподнем.
Крымов выделяет из чеховской пьесы порой совсем крошечные реплики, из которых потом сооружает целые сюжетные линии. Так в постановке возникает тема… курицы. У Чехова няня, Марина, между делом замечает: «Пеструшка ушла с цыплятами... Вороны бы не потаскали...». Для Крымова образ пеструшки становится символом несчастья. На сцене — два «птичьих» персонажа в человеческий рост — курица и петух. Они до поры до времени не выходят на первый план, но мы видим их историю. Вот между ними любовь — петух у всех на глазах совокупляется с курицей, потом появляются яйца, а реплика про ворон становится точкой отсчета трагедии. Хищник уносит всех цыплят, кроме одного. Курица мечется в отчаянии, пытается сохранить единственного оставшегося в живых дитятю, дает его понянчить Елене Андреевне, но не тут-то было — из последнего цыпленка сварили суп для Серебрякова, но Астров — чисто та ворона — перехватывает суп, съедает и смачно обгладывает косточки на глазах у курицы. Курица сбрасывает перья, оказываясь в простой бабской комбинации и с фингалом под глазом (петух оказался агрессивным) и, собрав детские косточки, горестно причитает над ними. Нежно заворачивает в тряпочку. Можно себе представить, насколько нелепо это звучит в пересказе. Но Крымов рассказывает эту историю так, что она возвышается чуть ли не до античной трагедии. А остальные персонажи тем временем ведут свои бессмысленные разговоры, не замечая, какая невыносимая драма разворачивается прямо у них на глазах. Куриная слепота. Так Крымов «выковыривает» из чеховского текста свое, крымовское, распаковывает ничего, казалось бы, не значащие фразы. А ведь надо помнить, что у Чехова не бывает ничего не значащих фраз — просто надо их услышать, что Крымов и делает.
Чеховский «Дядя Ваня» – пьеса о человеческой уязвимости и утраченных возможностях. Крымов не повторяет все то, что мы и так знаем из миллиона постановок, он обращает внимание на то, что у Чехова спрятано под грудой бытовых подробностей. Вот Илья Ильич Телегин, обедневший помещик, по сути — приживал. При встрече Елена Андреевна не узнает его — с чего бы ей помнить какого-то нахлебника? У Чехова он тихий, второстепенный, а у Крымова становится одним из главных. Не зря в спектакле его играет большой толстый чернокожий актер, одетый в белые одежды. Вроде заметнее не придумать, но здесь никто никого не замечает, никто никому не нужен. Помните, как Фирс в «Вишневом саде» говорит: «Человека забыли»? Здесь все Фирсы. Словно в отчаянии напоминая о себе, Телегин затевает тур вальса с Еленой Андреевной — одна из самых эмоциональных сцен спектакля, безмолвная, на грани трагедии. У Григория Поженяна есть стихотворение: «Нужно, чтоб кто-то кого-то любил://толстых, худых, одиноких, недужных,//робких, больных - обязательно нужно,//нужно, чтоб кто-то кого-то любил». А никто никого не любит...
Профессор Серебряков, которого Войницкий считает источником своих без и причиной неудавшейся жизни, у Чехова говорит много, в спектакле Крымова — мало. Но режиссеру не нужны слова, чтобы мы догадались, как мелок этот велеречивый персонаж. Крымов просто берет на роль Серебрякова карлика — и мы сразу понимаем: это маленький человек. Не в том возвышенно-литературном смысле, что нам любили растолковывать в школе на примере Акакия Акакиевича, – нет, он просто маленький. Самый маленький из всех. Даже меньше курицы.
Центром крымовской постановки становится вовсе не Войницкий и даже не курица, а Елена Андреевна. Она — словно лакмусовая бумажка, проявляющая в каждом персонаже его сокровенное. Все персонажи так или иначе обращаются к ней, каждый норовит исповедаться, и даже несчастная курица, понимая, что Елена Андреевна — единственный живой человек среди сонма бессмысленного люда, именно ей доверяет своего последнего цыпленка пеструшка. Которого, впрочем, даже ей не удается сохранить. Здесь вообще никому ничего не удается. «Жизнь прошла мимо», - сетует дядя Ваня. То ли жизнь проходит мимо, то ли чеховские персонажи проходят мимо жизни и мимо друг друга. Чехов вообще всегда о несовпадении, о разлуке, о нелюбви, хоть и говорил (правда, применительно к «Чайке») про «пять пудов любви». «Я, я здесь главный! — возмущенно кричит Войницкий. — Пьеса называется «Дядя Ваня»!» Но никому нет до него дела — все тянутся к Елене Андреевне. Мужчины — похотливо (Астров почти доводит ее до оргазма, засовывая ей между ног карту и тыча там в какую-то географическую точку), Войницкий пытается смазать места укусов комаров тоже где-то почти в причинном месте, хоть и делает это, несмотря на свою влюбленность, до противного не сексуально. Тоже все мимо. В конце концов Елена Андреевна, не в силах выносить весь этот бред, затыкает уши и в изнеможении падает.
Действие происходит на фоне черно-белого задника — полуабстрактный рисованный пейзаж, отдаленно напоминающий поле, на нем плетень, какой-то дом. В финале задник окрасится в ярко-красные пятна крови — это уставший и разъяренный Войницкий из пулемета перестреляет весь честной народ, а Соня будет произносить свой знаменитый заключительный монолог: «Мы отдохнем… Мы еще увидим небо в алмазах», оттаскивая трупы за сцену и оставляя кровавые следы. Так выстрелит то самое чеховское ружье. Надо быть Крымовым, чтобы, не оставив практически ничего от чеховского текста, поставить стопроцентно чеховский спектакль.
После спектакля Крымов вышел на сцену, чтобы побеседовать со зрителями. Кто-то спросил его про российских актеров, с которыми он работал в Москве. Режиссер сказал, что скучает по ним, любит их и вдруг… заплакал. Это были те самые недостающие пять пудов любви.
