Начнем с неглавного: чернокожая Елена, так ранившая сердца несметного количества поклонников творчества Гомера, появляется в фильме Кристофера Нолана «Одиссея» три раза. Первые два – по одной секунде, третий раз – на две. Собственно, можно ее даже не заметить или вовсе не понять, кто это, если плохо помнить «Илиаду» и «Одиссею». При этом Менелай, каждое упоминание имени которого Гомер предваряет эпитетом «златовласый», в фильме – бритый наголо и с черной бородой. Не говоря уж о множестве персонажей с азиатской внешностью – например, роль одного из помощников Одиссея сыграл корейский актер. Но Лупита Нионго затронула сердца многотысячных потенциальных зрителей так, словно роль Елены сыграл бурый медведь. А то и глубже. Вообще, реакция на фильм оказалась, как это часто бывает, куда интереснее, чем сам фильм. Но не будем о ней – это сюжет для другого рассказа.
Нолан – режиссер, который мыслит категориями мифа. Бытовое правдоподобие его интересует меньше всего. Практически все его фильмы – мифы. Даже, казалось бы, стопроцентно реалистичный «Дюнкерк» несет в себе миф со множеством архетипов. К «Дюнкерку», кстати, тоже было немало претензий специалистов по части исторической достоверности, но они растворились в ощущении одной из самых масштабный победоносных трагедий Второй мировой войны.
Нолан по-прежнему снимает на пленку, предпочитает реальные декорации вместо компьютерных, строит настоящие конструкции, его герои летают в настоящих самолетах и взрывают настоящие объекты, когда это возможно. «Одиссея» – первый крупный фильм, полностью снятый на пленочные камеры IMAX с десятками натурных локаций, реальным морем, скалами, штормами. Для такой масштабной картины «цифры» здесь мало, хотя, разумеется, циклопа иначе, как компьютером, создать невозможно. Но здесь он сильно смахивает на тощего слона без ушей и без хобота, ну да пусть.
Нолан – режиссер, на первый взгляд, довольно холодный. Он восхитителен в своем умении облекать философские идеи в человеческие образы – как в «Интерстелларе», «Доводе, «Оппенгеймере» – но далеко не всем это нравится. Многим кажется, что его идеи давят на живые образы, как могильные плиты, и зрительские эмоции оказываются погребенными под этими же плитами. В «Одиссее» тоже есть эта холодность, и в первую очередь она исходит от самого Одиссея. Мэтт Дэймон чрезвычайно бесстрастен. Его мимика неколебима, как у посмертной маски, он не злится, не смеется, не плачет, не скорбит по погибшим друзьям. Он только действует и поэтому порой напоминает робота, чьи действия запрограммированы и управляются кем-то извне. Возможно, конечно, богами, но есть подозрение, что кем-то более молодым из голливудских студий. Одиссей в фильме – тот тип, какой вообще характерен для Нолана: глубоко запрятанные эмоции и переживания, а его отношения с внешним миром обусловлены лишь стремлением выполнить поставленные задачи и никак не связаны с внутренними помыслами. Словом, функция без лишних «архитектурных излишеств», совершающая шаг за шагом необходимые поступки. Таков Нолан в принципе. И если отбросить мелочи, за которые смертельной хваткой уцепились радетели так называемого уважения к первоисточнику, то экранизация гомеровской «Одиссеи» временами напоминает экранизации Бортко, где все, описанное в литературном оригинале, аккуратно переносится на экран.
При этом неожиданным центром фильма становится Пенелопа (Энн Хэтауэй). Здесь она не та преданная жена, двадцать лет ожидающая любимого и растерянная перед сонмом потенциальных женихов. Пенелопа – истинная царица, много лет в отсутствие царственного мужа продержавшая Итаку в порядке, управляющая ею стальной рукой, не позволившая царству впасть в хаос безвластья. Железная леди. При этом она нежна, порой даже плаксива, сексапильна и на фоне статичных характеров остальных героев, даже собственного мужа, смотрится живым цветком в натюрморте. Феминистка как она есть. Телемах (Том Холланд), сын Пенелопы и Одиссея, ровно такой, каким принято его представлять: решительность царского сына трогательно перемежается с юношеской наивностью. Он даже называет потерянного и потом найденного отца не «отец» (father), а «папа» («dad»). Дитя дитем.
Нолан очень старается показать древнюю историю так, чтобы современный зритель, особенно молодой, не чувствовал себя отторгнутым от преданий старины глубокой, чтобы античный мир раскрывался в его современных мозгах как мир древних титанов, но близкий и понятный. Режиссера не слишком заботит историческая достоверность – да и какая может быть достоверность у героического эпоса. Тут и в наш век интернета и миллионов разгаданных исторических загадок исторические соответствия плачут от пренебрежения к себе, а уж требовать от мифологического слепого Гомера, собравшего множество сказаний о древних героях, правды жизни, как минимум нелепо. Думаете, эпос не раскрашен в современные его сведению в единый текст цвета? Ха-ха, да и только.
Вот и Нолан больше озабочен попаданием в аудиторию, чем сохранением бытовых точностей. Но эта озабоченность выглядит не слишком убедительной. Дело, конечно, не в цвете кожи Елены и других персонажей. В Древней Греции вообще не было такого понятия, как раса или цвет эпидермиса – кем только она ни была населена. Древний мир вообще был ярким и цветистым. Это в нашем представлении он был кипенно белым – в основном из-за того, что время стерло цвета с раскрашенных статуй, явив нам древний мир величественно белым. Бог с ним, с цветом – еще сломаны не все копья вокруг чернокожей Елены, и агрессивный мир под названием «я не расист, но...» все более живуч.
Вряд ли древние греки плавали на ладьях, как викинги или новгородские князья. Вряд ли они расхаживали в латах. Это неважно – мы все равно уже никогда детально не узнаем, как было на самом деле. Но то, что над латами торчат древнегреческие стрижки, как из современного барбершопа, сразу нарушает не правду жизни, но правду вымысла. Как удается команде Одиссея годами путешествовать гладко выбритыми, с модельными стрижками и аккуратно подстриженными бородками, а самому Одиссею поддерживать отросшую бороду в идеально современном состоянии? Калипсо (Шарлиз Терон) выглядит сошедшей с обложки Vogue суперсовременной гладкой красоткой. Модный Роберт Паттинсон в роли Антиноя – гламурный герой влажных снов прекрасных дев.
В части такого «ввода» современников в античный мир затея Нолана не выглядит убедительной. Но есть и другая сторона, которую, скорее всего, не всякий и заметит сразу. Нолан сумел сделать древний мир невероятно актуальным. Одиссей – вояка, действующий по всем канонам своего времени. Начиная с античных времен, все войны, от неандертальцев до нынешней, похожи друг на друга. Но если совсем уж первые сапиенсы затевали войны для выживания, то уже более поздние войны нередко начинались с ничтожной распри между сильными мира сего. Безусловно, Троянская война имела и геополитические предпосылки – например, контроль над проливом Дарданеллы, – но в истории ее причина навсегда осталась в том яблоке с надписью «Прекраснейшей», что бросила обиженная богиня раздора Эрида. Позже в роли яблока выступила Елена, которая и стала поводом к войне.
Большинство войн в своей основе бессмысленны – их начинают лидеры со своими безумными амбициозными желаниями в царственных головах. Результатом становятся не только тысячи погибших за эти желания, но и тысячи выживших, навсегда покалеченных посттравматическим синдромом. Одиссей – один из них. Его жизнь уже никогда не будет прежней, и даже любящая Пенелопа вместе с обретенным сыном не смогут ему помочь. Обратный путь Одиссея после войны на Итаку со всеми опасными приключениями – ни что иное, как полный кошмара путь к самому себе. Он прошел испытания, но к себе не вернулся, хотя вроде бы и с семьей воссоединился, и царство вновь подчинил себе, перебив всех пенелоповых женихов. Не зря примерно через 100-150 лет (точно никто сказать не может, но историки называют эту условную цифру) появилась поэма «Телегония», в которой Одиссея настигает быстрая смерть после его возвращения на Итаку: говоря современным языком, что-то вроде сиквела к «Одиссее». Античных авторов живо интересовал вопрос – что же было с Одиссеем потом? Не верилось, что все у него пошло гладко. Тогда не было понятия «посттравматический синдром», но сам синдром существовал во все века. И Нолан идет на переделку финала – он дает Одиссею умереть на руках Пенелопы. Вернуться к себе после войны невозможно. И даже прекрасное лицо прекрасной Елены изрезано шрамами – война убивает не только жизни, не только города, не только психику – война убивает красоту.
