Режиссер Вячеслав Сикора сумел сбежать дважды: от белорусского КГБ и от русской ФСБ. Его жизнь перевернулась после того, как он отправился на Майдан — и вернулся оттуда, по собственным словам, другим человеком. Сейчас он живет в небольшом украинском городе Шептицком, где открыл волонтерский магазин. Здесь продают расписанные гильзы, брелоки из патронов, картины и старую технику — а выручку он направляет на помощь ЗСУ. Параллельно он снимает фильмы, готовится открыть «театр в изгнании» и хочет поехать концертный тур, чтобы «каждую неделю дарить хлопцам машину».
Алексей Обухов / SOTA
— Первый вопрос: кто ваши покупатели? Город Шептицкий, где вы живете, все-таки небольшой и находится в стороне от крупного Львова.
— Вообще изначально я занимался этим в интернете: в TikTok и YouTube выкладывал расписные гильзы и свои картины — они продавались. Но не хватало красивого офлайн-оформления, чтобы лучше показывать товар. И до сих пор основной формат — онлайн-продажи, а пространство работает как шоурум и точка для туристов. Здесь проходит маршрут Львов — Варшава, и можно купить то, чего нет даже во Львове: там тоже есть магазинчики с атрибутикой, но многое штампованное, тиражированное. А здесь — ручная работа.
— Почему такое сочетание? С одной стороны — гильзы и куклы, с другой — относительно раритетная техника.
— Гильзы и куклы — это то, что хорошо продается, а выручка идет на помощь фронту. Раритетная техника — мое хобби: я коллекционирую магнитофоны, старые фотоаппараты и кинокамеры.
— А если хобби — не жалко продавать коллекцию?
— При такой цене — не жалко.
— А какая цена?
— Если я покупаю магнитофон за 200 долларов, то продаю за 700 — потому что эти деньги идут на фронт. Люди, которые покупают, знают, что это волонтерский магазин.
— Картины с Зеленским — тоже часть продаж?
— Да. У меня около 50 картин с Зеленским, он хорошо продается. Первое, что у меня вообще купили, — как раз Зеленского. Одна женщина ехала через Ужгород специально ко мне, чтобы купить его портрет.
— А кто-то еще, кроме Зеленского, из украинских политиков востребован?
— Нет, никто.
— Вообще?
— Нет.
— Порошенко? Сырский? Залужный? Тимошенко?
— Нет. «Сонька Золотая Ручка» тоже не котируется. На Европу Зеленский идет лучше всех. Но я в этом случае даже не подыгрываю рынку: рисую то, что мне самому нравится. Мне нравится Зеленский как президент — я его и рисую. А кому нравится Порошенко — пусть рисует Порошенко.
— Кто еще изображен на ваших картинах?
— Например, вот автопортрет с микрофоном. Здесь — Шварценеггер и другие актеры. Я режиссер, поэтому рисую любимых голливудских актеров. Есть и отдельная серия актеров, на которых я вырос в Советском Союзе, — это отдельная папка.
— А если переходить к куклам — это тоже ваши работы или чьи-то еще?
— И мои, и волонтеров.
— Волонтеры — профессиональные художники?
— Не все. Но есть и профессиональные. Например, Юлайла: ее работы участвуют во многих выставках. Как выставка заканчивается, она присылает работы мне.
— А она украинка, белоруска?
— Она украинка, ее зовут Юлия (Юлайла Грэйс Лару — творческий псевдоним. — ред.). Фамилию, честно говоря, не помню. Когда началось полномасштабное вторжение, у Юлайлы произошла трагедия: в ее дом в Запорожье попал снаряд.
Юлайла и до этого участвовала во многих выставках — она в основном рисовала животных.
А вот это — акварель под стеклом. Ее сделала наша белорусская беженка из моего города. Я просто помогаю ей: часть денег получает она как автор, а часть идет на ЗСУ.
— А вам как организатору что-то остается?
— Нет, мне с работ других людей — ничего. Я зарабатываю только на своих. Вообще, это не совсем магазин, на самом деле — это мой офис. У меня зарегистрирована киностудия: я снимаю и занимаюсь кинопроизводством. Здесь же будет киношкола, школа блогеров. И еще я создаю театр.
— А сюда будут приезжать люди откуда-то?
— Это для местных. Здесь очень большое население, огромное количество беженцев. Это город шахтеров — из Днепровской области, из Покровска. Здесь девять шахт. И, как в любом месте, много молодежи — да и взрослых, которым некуда девать энергию: все сидят в телефонах. Я предлагаю направить это в правильное русло.
— А не получится, что на один город будет сто блогеров?
— Не может быть сто блогеров. Во-первых, я больше десяти человек не возьму. У меня и так ограничение по группам: киношкола — допустим, десять человек, театральная студия — десять, школа блогеров — десять. На большее меня просто не хватит. А во-вторых, закончится война — и они разъедутся.
— Хорошо, остановимся на школе блогеров. Чему вы их будете учить?
— Все хотят зарабатывать на этом деньги. Я раскрываю секреты: как добиться монетизации. Тематика — в зависимости от того, что им ближе: творчество, политика, любимый город, война. Я сначала спрашиваю: зачем вы хотите заниматься блогерством и насколько серьезно. Потому что это работа, профессия. Я буду помогать и учить делать контент. Это, на самом деле, огромная работа: режиссура, операторское искусство, монтаж — целый пласт. Люди этому учатся годами, заканчивают академии, получают красные дипломы — и потом не работают по профессии. Я как театральный режиссер это видел: в Минске заканчивали академии, приходили, ставили дипломный спектакль — и увольнялись. Или с ними расторгали контракт за профнепригодность.
— Раз уж вы сказали, что вы театральный режиссер: можно короткую биографическую справку?
— Я работал в Могилевском драматическом театре, в Минском областном драматическом театре, в Москве — в Русском духовном театре «Глас». И давно хочу создать свой театр — мечтаю об этом. Опыт такой у меня был в Беларуси, но если ты не дружишь с чиновниками, тебе ничего не дадут создать.
— Что именно в Беларуси вызвало конфликт с чиновниками?
— Я пришел к мэру Могилева — это был 2007 или 2008 год. Пришел и предложил создать театр антрепризы напротив Могилевского драматического театра, в филармонии, прямо через дорогу. Я решил, пусть в Могилеве будет два театра: один частный, второй государственный. И назвать его я предлагал «Напротив». Он при мне эту идею расхвалил, а потом я узнал, что он на самом деле сказал: «Ни в коем случае не дайте Сикоре это сделать». Я же ему сказал, кто у меня будет играть в театре, — заслуженные артисты России, мои друзья. И антрепризы были шикарнейшие. Он понимал, что народ будет выбирать. Я по наивности думал, что это рынок: что я улучшу качество спектаклей и посещаемость. А они переживали, что я перетяну зрителя — естественно, и финансирование. Ну и все.
Какие бы ни были мои начинания, в Беларуси мне все перекрывали. Либо не брали на работу. После Майдана — я снял в 2014 году фильм «Майдан — своими глазами» — я два года вообще нигде не мог устроиться.
— А в Москве вы не пробовали создать свой театр? Или там перебор по конкуренции?
— В Москве, по-моему, 200 театров. Нет, там шансов нет, если ты не сын Михалкова. Если ты не входишь в определенные круги… Мне предлагали, но я не смог сотрудничать с этими людьми.
— А чуть подробнее: кто предлагал, почему нельзя сотрудничать?
— Я думаю, всем это известно, по крайней мере тем, кто вращается в этих кругах — кино, театр, музыка. Определенная дружба нужна. Некоторых курируют гомосексуалы лет 60-70. Я эту тему не хочу трогать: если я начну называть фамилии, придется уши зажать. Мне сразу сказали: без протеже в Москве тебе делать нечего. Даже если ты талант или гений — слушай, это Москва. Там такие связи: либо надо иметь в любовниках такого человека, либо быть любовником такого человека. Либо мужчины, либо женщины. И, прожив некоторое время в Москве, я убедился в этом.
Я пытался устроиться и в Театр Маяковского, и в Театр киноактера, и в Моссовет — шансов не было. Ну, правда, с первого раза я попал в Русский духовный театр «Глас». И прекрасно там существовал, работал, получал роли. Правда, как только у меня стало все получаться, у меня тогда родился сын. Я думал, жена за меня порадуется – она актриса Могилевского драмтеатра. Но она наоборот сказала: выбирай — либо карьера в Москве, либо семья. И я, не заходя в театр, не забирая трудовую книжку, не получив очередной зарплаты, сел на поезд и приехал в Могилев. В 6 утра приехал в Могилев, в 9 уже был актером Могилевского драмтеатра.
— А это какой год?
— 2007.
— А как тогда случилась Украина?
— В 2014 году был Майдан, я приехал из Москвы. Меня пригласили режиссером создавать новый театр, частный.
— Именно в Москве? То есть все-таки получалось в Москве?
— Да. А, кстати, я забыл сам про эту историю. Вау, точно. Слушай, сколько всего в жизни прошло. Почему я ее не вспоминаю? Потому что не получилось из-за Майдана. Мы уже делали кастинг, поставили первый спектакль.
— Как должен был театр называться?
— Я сейчас не помню уже. Это был 2013 год. А в 2014-м просто была пауза. Я подумал: ой, такие события происходят в Украине. А я Первую мировую не видел, Гражданскую войну не видел, революцию не видел, в Афгане не был, путч не застал — учился. Но как это я своими глазами не увижу революцию в Украине? Я поехал на три дня снимать материал — и все, до конца. Поэтому театр не случился. Когда я приехал на несколько дней в Москву, я понял, что уже другой. Я понимал, что просто там начну ломать челюсти.
Я сцепился два раза с людьми, которые утверждали, что на Майдане все наркоманы. А я был на Майдане. Я приехал с оператором из Москвы — у нас было три камеры. И он после первой ночи, когда мы там под брандспойтами стояли ледяными говорит: «Я в гробу видал эти революции — чтобы мне прилетел булыжник в голову или пуля». Я ему купил билет — он уехал. Я вернулся в Москву через неделю и понял: все.
— А кто доснял фильм?
— Я сам снимал. Просто на Майдане происходили такие события: ты не знаешь, где прорвет, где начнется. Ты все время «поливаешь», как говорят операторы, то есть не выключаешь камеру. Снимаешь просто потому, что ты не знаешь, что сейчас будет. Мы только батарейки бесконечно меняли. Мы не успевали сливать материал.
И когда я приехал в Москву — ссорился со всеми. Меня называли фашистом, кем угодно всего лишь за то, что я ездил снимать на Майдан — хронику, как документалист — и говорил, что там нет наркоманов… Я ел во всех этих палатках — и нигде не видел, чтобы там было то, про что рассказывают. Это все такой бред.
Мне даже потом говорили: «Вот, моя знакомая говорила, что ей платили там деньги. И там наркотики». Я говорю: давай, я хочу у этой знакомой взять интервью. Ну-ка, при мне ей звони. Он звонит. Говорит: «Слушай, Света, помнишь, ты говорила, что была в Киеве. Ты ела, и наркотики были, еще и деньги вам платили. Ты можешь дать интервью режиссеру?» Она говорит: «Так это не я была, это моя подруга». И вот так семь человек мы обзвонили: им кто-то все время это рассказывал. Я говорю: «Тимур, ты понимаешь, что я там был. Месяц я там был — и ничего этого не видел. А где-то кто-то…».
В последний раз, когда в Москве у меня был конфликт, я разругался со всеми. Со всеми — потому что меня назвали фашистом за то, что я поддержал Революцию достоинства. И была драка с журналистом. Опять — за это вранье, за «наркоманов». И в компании с морскими пехотинцами, на дне рождения у одного из россиян, я начал просто бить его.
— А журналист какого издания?
— Ой, кто там спрашивает. В общем, он опять про «наркоманию» — и пошло это дело. Я говорю: «Ну что ты врешь? Ну вот зачем ты врешь? Ты был там?» Он говорит: «Нет». А я говорю: «Я был». И как дал ему… Короче, он через стол перелетел. И вы знаете: офицеры и матросы были — никто меня не тронул пальцем. Все с уважением отнеслись. Я даже обалдел.
А вообще в Украине я появился на волне событий 2020 года (имеются в виду протесты в Беларуси. — ред.), когда бежал, можно сказать, из-под ареста. За мной пришли, все позабирали — ну, как обычно, компьютер, все остальное. Я знал, что за мной придут. Потому что я записывал такие откровенные видео: «Ребята, заканчивайте сердечки показывать». В общем, сейчас у меня статья, я в розыске. Я в розыске в Беларуси и в России.
— А в России почему? Просто общая база?
— Нет, дело в том, что я сбежал прямо с допроса ФСБ. Когда меня арестовали в Беларуси, в Могилеве, они попросили меня показать все пароли от соцсетей. Я зашел в Twitter и быстро написал, что нахожусь на допросе в милиции: кто может, подходите. Тут же звонок. Милиционер поднимает трубку и затем спрашивает меня: «Слава, зачем вы это сделали?» А они думали, что я дурачка включил — сейчас отдам все пароли. А тогда самые большие протесты шли в Минске, могилевские омоновцы уехали в Минск, и в Могилеве практически никого не было. Они переживали, что сейчас соберется толпа, а у них нет милиции. «Ну, конечно, вы зря так поступили…»
В общем, меня типа отпустили. Но я все понял и домой не пошел. Думаю, меня там ждали. И я просто ударился в бега. Две недели жил на разных квартирах, в разных домах, в разных городах. Каждые три дня менял симку. И началась паранойя: это преследование — оно очень изматывает. Ночью просыпался от любого шороха, лая собаки. Машина проехала, остановилась — ну все. Нервная система ни в какую.
И тогда я решил бежать в Украину. Но через Россию, как мне подсказали… не буду говорить кто. Меня подставила знакомая. В России меня взяли на границе — уже ждали. Забрали телефон — и так серьезно начали прессовать. Спросили: «Когда границу переходили?» А я переходил ночью. Я перешел границу возле Смоленска, из Смоленска поехал в Брянск, там получил разрешение на ковид — тогда нужна была бумажка. И поехал на пропускной пункт «Три сестры». Там меня уже проводили в ФСБ и забрали телефоны. Мне сказали: «Выбирайте: вас отправят в Беларусь, или у нас два года за нарушение перехода границы отсидите».
— А разве тогда была граница?
— Из-за ковида. Мы пробовали проехать на всех других переходах на машине — никуда не пропускали. И я решил: в Беларусь не вернусь.
У меня есть видео, где я перехожу границу и пакеты на ноги надеваю — потому что туман и дождь, чтобы кроссовки не намокли. Хотя я весь мокрый был. Шел до Смоленска. Я знал, что с нашими на Окрестина вытворяли (комплекс мест заключения в Минске, расположенный по 1-му переулку Окрестина; стало именем нарицательным и символом пыток участников белорусских протестов. – ред.). А учитывая мой характер — я не промолчу. Я обязательно хоть одному кадык перережу. Я понял, что я там не выживу.
А в России… Они себе звездочку получат, меня никто не оставит (в живых. — ред.). Я понимал: либо я сейчас получу «Оскара» за актерское мастерство, либо до следующего года, до своего дня рождения, не доживу. И я сыграл: сымитировал инфаркт. Они вызвали скорую. Конечно, никто верить не хотел. Они говорят: «Да вы что, он же актер, он играет!» А врачи отвечают: «Он может и актер, но я в своей практике не видела, чтобы у человека было давление 170+, стенокардия зашкаливает». Понимаете, когда такой страх — ничего придумывать не надо. Сердце билось так, что, казалось, грудная клетка сейчас лопнет.
Есть пара приемов актерских, и в армии нам тоже показывали: когда хочешь сачкануть — напрягаешься, давление поднимается. Короче, там все пришлось делать для спасения жизни: захочешь жить — не так раскорячишься. Врач говорит: «Может и актер, но стенокардия, давление. И самое главное — у него температура». А тогда самый пик ковида был. «У него, скорее всего, ковид плюс инфаркт — вам это надо?»
Волшебное слово было «ковид». Они так — раз — от меня отошли: «Вячеслав, Вячеслав… Так вам куда? В Беларусь? В Украину?» А я понимаю: дурачка надо играть до конца. Я молчу, как будто вообще сознание потерял. Врач говорит: «Да оставьте вы его в покое». Меня положили на носилки, загрузили в скорую, повезли в больницу. По дороге я увидел: начался лес. Попросился в туалет. И все. И опять пошел в Беларусь. А в Беларуси я пошел через границу с Украиной с надеждой: повезет-не повезет. Потому что переходить ее было смерти подобно. Практически.
— Почему?
— Я все рассказал друзьям, а они: «Слава, ни в коем случае не иди — дан приказ стрелять». У нас есть один друг детства: вместе учились, он потом ушел в КГБ. И он тоже сказал: «Ни в коем случае — будут стрелять».
В общем, я все равно пошел через границу. И было такое счастье, чувство свободы… И оказалось потом: на мне было шесть дел. Просто тогда было настолько много задержанных протестных, что из-за бумажной волокиты они не успели передать на белорусско-украинскую границу, что меня надо задержать. И так я оказался в Украине. И начал переправлять белорусов, которые пытались бежать. Давал много консультаций. Потом я открыл белорусскую диаспору в Украине. Мы помогали и юридически, и одеждой, и питанием — много чем помогали белорусам, которые бежали.
Потом я понял, что эта песня будет очень долгой. Жить в хостеле и все время кому-то помогать, самому ничего не иметь — ну, это несерьезно. И меня пригласили на работу в Польшу, на оппозиционный белорусский канал 6TV. Предложили такие условия, от которых я не смог отказаться по сравнению с тем, как я жил в хостеле на шесть человек. Я наконец работал. И понимал: можно начинать все с нуля. Я остался без семьи, с 20-го года не общаюсь ни с кем. Мы так договорились, потому что я на прослушке.
— То есть даже там по «Сигналу» какому-нибудь?
— Нет, принципиально. Я не верю в эти штуки: если можно что-то создать — значит, можно что-то и взломать. Уже пять лет не общаюсь. Поэтому их не трогают.
— А в каком вы здесь сейчас статусе?
— В Украине? В Украине я волонтер. У нас свой фонд. Я открыл киностудию. Я не просил ни беженства, ничего. Я как бы свободный художник.
— Ну, то есть ВНЖ.
— Да. Вообще я получил в Польше защиту. И получил там ВНЖ. Сначала я даже подался на польское гражданство: я поляк по национальности, у меня в свидетельстве о рождении написано, что я поляк. А потом я подумал: хочу вернуться в Беларусь. И второе гражданство для определенных целей будет мешать.
— А определенные цели — политические?
— Одна цель: чтобы не было вопросов. У нас сейчас есть небольшая команда, которая вернется в Беларусь. И никто нам не скажет: «На чьи гранты вы существовали?» Или: «Сколько вы пилили?» Мы всю жизнь зарабатываем сами. Да, где-то нам кто-то помог разово — на старте. Но чтобы мы жили на грантах или на каких-то программах — нет, такого не было. Я, допустим, прекрасно существую, продавая свои картины. И первый фильм о полномасштабной войне в 22-м году — «РуZZкий мир» — я снял без грантов.
— Это документальный фильм?
— Нет, это игровое кино. Команда была: белорусы, украинцы, поляки и литовец. Белорусы — все беженцы. Литовец — из Вильнюса, актер театра. Световики-помощники — поляки, оператор — Украина, второй режиссер — Украина, помощник, второй оператор — Украина. В основном украинская команда была. И режиссер по национальности поляк, но с белорусским паспортом.
— Возвращаясь к теме ВСУ: как вы с ними познакомились и наладили сотрудничество в виде донатов?
— В первый день полномасштабной войны я сказал: хочу поехать из Польши в Украину и вести оттуда репортажи. Редактор сказал: «Нет, мы за твою жизнь отвечать не будем». Я говорю: «Я освобождаю вас. Ни страховки, ни обязанностей — ничего не надо. Я как журналист хочу поехать туда на практику». Он: «Нет. И вообще, надо думать не о том, как ехать туда, а как бежать отсюда». Я говорю: «Не понял». Он говорит: «Надо уезжать из Польши в Германию. Потому что через неделю россияне будут здесь». Я говорю: «Ты что такое говоришь? Вы с ума сошли? Вы вообще видели украинцев?» На этой почве мы поругались — и я ушел из редакции в тот же день.
Когда мой пост об этом увидели украинцы — они сказали: «Слава, стоп. Не приезжай. У нас нет бинтов, нет йода…»
— Привези?
— Организуй. Я говорю: «Что значит “организуй”? Что я, завхоз?» Они отвечают: «Слава, стрелять есть кому, оружие есть, патронов навалом. Нету бинтов — даже обыкновенных. Холодно, все болеют. Обезболивающие». Такие списки были: теплые носки, трусы, все на свете.
Я говорю: «Да ну, я хочу служить в Украине, я хочу вместе с вами в строю быть». Они меня подловили на этом. «Хочешь служить? Тогда будь солдатом — выполняй приказ. Приказ тебе такой: организуй».
Я стал выполнять приказы своих друзей, которые воевали. В неделю по два раза возил гуманитарную помощь, объявлял сборы. Тогда, в первые недели, все залетало: помогали, донатили. И я от бронежилетов до снайперских прицелов — чего только не перевозил. Вот так со многими и познакомился: видят, что я вожу, записываю видеоотчеты — очередное завез, очередное, очередное. И мне уже пишут все кому попало: «Привези то, привези это».
Много спроса на колеса. Резина нужна, резина, резина — день-два, резину простреливало. Я начал объезжать все СТО, шиномонтажки, забирать колеса отовсюду. В Польше хорошие колеса есть. И так я передал до 3 с половиной тысяч колес. Колесо от буса — долларов 50, от легковой — 10. 3,5 тысячи умножить в среднем на 20 долларов — вот вам сумма только по колесам, которые я подарил ЗСУ. Не считая всего остального. А потом я устал, когда колеса украли.
— Украли в Польше?
— Нет, в Киеве. Я привез, отдал. А люди выключили телефон — да и все. Ты же доверяешь: мы все волонтеры. Смотришь на страницу: о, этим помогает — там благодарность, там то-то, отчеты, отчеты, отчеты. Женщина просто взяла и эти колеса сама передавала, ей там писали отчеты: «Спасибо».
Я с белорусами вообще старался не работать, потому что с белорусами, конечно, пытались то же самое сделать. Я полку Калиновского помог два раза или три (полк Кастуся Калиновского — белорусский добровольческий пехотный полк — ред.). И кто-то попытался сказать, что я на сборах для него наворовал денег. Я говорю: «Я вообще никогда сборы на полк Калиновского не делал. Никогда». Меня Саша Балаганов (популярный военный блогер и волонтер – ред.) попросил: ему деньги дали — я привез два джипа, сэкономил им полторы тысячи долларов, колеса еще наложил.
Я попросил полк Калиновского сделать опровержение: что Сикора никогда сборы не делал. «Нам некогда этим заниматься», — ответили они. Я говорю: так волонтер — тот же солдат. То есть вы сейчас не поддержали белоруса, который вам помогает с машинами и всем остальным, что вам надо. Это кидалово.
— Это в каком году было?
— В 22-м. И я с тех пор белорусам не помогаю. Ну это капец какой-то. Украинцы и прапор подарят, и кучу благодарностеи запишут. А здесь такое свинское отношение. И с тех пор я ни с полком Калиновского, ни с кем не общаюсь. Тем более сейчас и полка даже того, что был, нет. Если все прапоры, которые мне подарили ЗСУ, повесить здесь — стен не хватило бы.
— А с РДК и Легионом «Свобода России» вы работаете?
— Лично я — нет. У меня не было причины с ними сталкиваться. Во-первых, у нас они ничего не просили. Мы же не отказываем никому. Но запросов настолько много, что мы определились: вот есть эти 20 бригад — и им мы помогаем, чем только можем.
Бывает: видят, что мы отчеты пишем, видео записываем — говорят, может, не машину, но поможете другим — начиная от спальников и заканчивая буржуйками зимой, печками и так далее? То, что мы можем, — сразу звоним нашим людям, которые этим занимаются. Или пауэрбанки, мелочи — в мелочах никто не отказывает.
По машинам большая очередь и по колесам: я присылаю колеса, мне говорят через неделю — нужно еще. «Мы сходили на выход, на задание и приехали на четырех пробитых». Я первый раз, не зная, купил шикарные колеса с протекторами — прям в магазине. И привез сам в Краматорск. И хлопцы подошли такие: «Да ну его нафиг…» — «Что не так?» — «Слава, ну им завтра, все — конец. Ты что? Ни в коем случае новую резину не вези. Ее жалко. Это у нас денег стоит. Только б/у — но с хорошим протектором». Я говорю: «Так а что с этой делать?» — «Да что: сейчас отдадим в штаб. Переобуют там все машины офицеры». И все.
Это была первая моя поездка, где я привез, по-моему, под 20 колес. И действительно экономия совсем другая. Ты колеса какие-то берешь бесплатно — так они даже рады. Поляки вообще платят за утилизацию. А ты приезжаешь — и забираешь. Есть, конечно, и проколотые, но есть просто шикарные варианты.
— А сейчас та прибыль с продажи магнитофонов, она кому конкретно пойдет?
— Ну, вообще вот у нас есть именной прапор. Здесь 20 бригад, которым мы постоянно помогаем.
— Кстати, откуда вся эта техника, где вы ее находите?
— Вот эта? Еще вот столько же должно прийти. В Польше есть барахолки, рынки. Мое любимое занятие по выходным было ходить туда, находить это все и торговаться. Есть вещи, которые стоят 5, 10, 15, 20 долларов. Я знал, что придет время — я их продам за 20, 30, 40. Это вложение своеобразное.
— То есть это вы все ищете именно по каким-то барахолкам?
— Да. Либо в интернете. Иногда люди сюда приносят сами. Ну, знают, чем мы занимаемся. Они просто видят: «О, а у меня дома что-то валяется». Полароиды мне принесли — они стоят денег. Все, мы выставляем их.
— Здесь такое странное сочетание. Тут гильза, тут кукла.
— Сейчас объясню. Куклы в национальных костюмах каждой области Украины. Вот это львовский фольклор. Это какой-то запорожский, это николаевский. Поэтому, когда люди приходят, они такие: «О, это же наша! А сколько там стоит?» — «Ну, 300 гривен». И окей — все.
Вот эти гильзы — мне все это присылают с фронта. Я просто придаю им товарный вид. Мы их разрисовываем и продаем. Эти брелоки я делаю сам. Вот эти патроны мне присылают. Я только покупаю фурнитуру — она стоит там 2 гривны, вот это колечко. А мы продаем за 40–50 гривен, то есть примерно за доллар. Все остальное — сколько хотите. Люди знают: это все идет на пользу ЗСУ. Так-то вообще просят донатить на ЗСУ, а тут ты просто получаешь красивую вещь и те же самые деньги туда отдаешь.
Я сейчас готовлю два спектакля в театре, который здесь открываю. У него пока нет названия. Я хочу, чтобы он был не одноразовый: он со мной должен переехать, в Беларусь вернуться. Театр изгнания.
И вот белорусская художница, с которой мы выставки делали: «Белорусы в изгнании», «Художники в изгнании». Тематика — родные наши пейзажи белорусские. Только она рисует акварелью, а я потом делаю это на холсте. Мои работы на холсте стоят, допустим, 2000 гривен. А оригиналы у нее — уже по 500 долларов. С этого и живем.
— Если возвращаться к белорусам, к диаспоре: вы взаимодействуете как-то с белорусскими политиками в изгнании? Тихановская, Латушко...
— А когда Тихановская стала политиком? Когда вы начали называть ее политиком?
— В тот момент, когда она стала получать гранты, окей.
— Чтобы стать политиком, надо получать грант?
— В Европе ее признают, встречаются с ней.
— А кто ее сделал политиком? Народ, да? Только не забывайте: процентов 70 говорят, что голосовали не за Тихановскую, а против Лукашенко. И Тихановская обещала через полгода новые выборы, когда выиграет. Хотя это наивность такая. Но сейчас ее не согнать со стула. Пять лет уже прошло. Поэтому Тихановская никогда не была политиком.
Послушайте, ну это случайный человек, которого волной вымыло на берег. Нашей волной протестов. Я 15 лет в оппозиции ненавидел Лукашенко и все время мечтал о смене власти. 15 лет всем рассказывал, кто такой Лукашенко. А тут на фоне… Слушайте, моя собака умнее. Если бы мы собаку, мою овчарку, выдвинули вместо Тихановской, я думаю, даже моя овчарка бы выиграла. Потому что она бы не обманула.
— А с кем тогда общаетесь?
— Ни с кем мы не общаемся. С кем общаться?
— Даже «Народная громада»?
— Я себе дал слово, что я ни обо что не испачкаюсь. «Народная громада» — не Статкевич. И «Народная громада», как и многие другие, многих дискредитировали. Поэтому, чтобы ни во что не вляпаться…
У нас есть маленькая, но своя команда и подписчики, которые понимают, что происходит. В основном никто не хочет понимать. Наше безграмотное, политически безграмотное общество белорусское — поэтому и у «оппозиционной власти», у демократических сил, такие как Тихановская и Латушко.
Ну как вообще можно Латушко считать оппозиционным политиком: он 20 лет целовал и лизал жопу Лукашенко? Вы что, ребята, серьезно? То есть 20 лет он поддерживал политику убийств, насилия над белорусской оппозицией, демократией, исчезновения политических оппонентов Лукашенко — а потом он стал оппозицией? Вы что, серьезно?
— Отсюда следующий вопрос. Вы говорите: «Когда мы вернемся в Беларусь…» А кого вы видите вместо Лукашенко?
— Сейчас надо говорить и думать не о смене Лукашенко, а о том, кому нужно не позволить дорваться до власти после него. Не допустить до власти таких, как все, которые сейчас связаны с Тихановской и Координационным советом. Все, кто сейчас «у власти» — я имею в виду Координационный совет, Офис, — себя дискредитировали как неспособные. Ни одной белорусской школы, ни одной белорусскомовной школы онлайн. Где фильмы на белорусском? Ну хорошо, одна. А должна быть — сто одна.
Фильмы на белорусском документальные — да, есть контент, но грантовский. Как только перестали давать гранты — перестали записывать. Мне никто не давал. Я продолжаю снимать кино. Я снял кино о белорусской революции. Вот известный белорусский режиссер, драматург Курейчик — ему дали сколько там? Десятки тысяч долларов. Мне этих денег не давали, но мой фильм вышел.
Я снял «РуZZкий мир» — 23 диплома. Документальный фильм «72 часа» или «Киев за 3 дня» – тоже огромное количество призов. Это народное кино. Люди донатили на это кино. И я отчитывался. То есть я выкладывал фильм в открытый доступ, и никто за него не платил.
«РуZZкий мир» обошелся с постпродакшеном в 60 тысяч долларов. Я его выложил просто в интернет — и все. Миллионы просмотров: люди смотрели бесплатно. Потому что народ доверил мне эти деньги — и я подарил всем возможность смотреть. Даже тем, кто не донатил.
— Тогда к нынешним двум фильмам, о которых вы говорите. Можете рассказать подробнее — об игровом и о неигровом?
— Первое — это игровой фильм «Симфония войны». Я с первого дня мечтал снять фильм на войне, о войне и с военными. Но тогда у меня не было столько знакомых зсушников, чтобы можно было с кем-то договориться. Я вел десятки переговоров с разными бригадами. И если обыкновенные солдаты были не против, чтобы снимали кино про их бригаду, то руководство было против — только потому, что белорусский паспорт. Я нигде не получил аккредитации.
И тогда я сказал: денег я просить не буду, никакой аккредитации — и буду снимать. А учитывая, что я фурами отправлял колеса на фронт… И вот я с этими ребятами организовал съемки. Попросил их участвовать. В фильме ни одного профессионального актера. Но я снимал в Славянске, в Лимане, в Краматорске.
Я писал сценарий по ходу — отталкиваясь от того места, где я был. Это очень тяжело. Ты пишешь сценарий — и думаешь: у тебя будут такие-то локации, их найдут. Нет, так не работает.
Я приезжал, допустим, в Лиман и видел эти разбомбленные дома, видел типажи людей, разговаривал с ними — и тут же ночью писал сценарий. Потому что они не профессиональные актеры, их нельзя заставить играть так, как ты хочешь. Тебе нужно отталкиваться от психики, от физики. Там были контуженные, кто-то даже заикался — надо было придумать для них текст.
— Можете коротко описать сюжет?
— Это философская история про снайпера: который задает себе вопрос: почему эта война началась? Понимаете, очень легко винить во всех бедах «не наших». А я в последнее время говорю: встань перед зеркалом и начни с себя. В чем ты виноват? Почему ты это допустил? И этот снайпер — он постоянно лежит в засаде и рассуждает. Это фильм о том, почему эта война случилась, кто в этом виноват.
Изначально рабочее название фильмы было «Рабов в рай не пускают». Но украинцы — очень талантливые люди, творческие. И среди бойцов этих были барды, музыканты. Так появилось пять философских песен — написанных и подаренных мне бойцами, волонтерами и украинскими авторами. Так появилось название «Симфония войны».
— А в финале герой погибает?
— Нет. Я придумал уже вторую часть — как он попадает на оккупированную территорию и не может вернуться к своим. И как он выживает. Сейчас мне это будет снять немного легче, потому что я оброс еще большими знакомствами с военными, с зсушниками.
— А второй — документальный фильм о белорусской революции?
— Этот фильм — как боль нашей белорусскои революции: пошагово, каждый день — и о предательстве в этой революции. В нем мы хотим раскрыть глаза не только белорусам, а нашим следующим поколениям, чтобы они знали правду, пока мы живы. Никто не расскажет так, как есть на самом деле. Да, конечно, они тоже очевидцы — те, которые с той стороны, и которые теперь наши враги, пособники режима. Но у них своя история. А мы не ангажированы — у нас своя. Нам никто не платил, мы этот фильм сняли сами. Это такая боль душевная. Это крик. Вот как было на самом деле.
— А в чем отличие вашей версии от версии коллективного Офиса Тихановской?
— Они были с той стороны, а мы с этой.
— Нет, я понимаю. Если я начну смотреть этот фильм, что я узнаю такого, чего не говорит Офис?
— Вот я как участник акции вижу одно, ожидаю одно, думаю об одном, всем говорю: надо делать вот так и так. А они говорят: «А Офис сказал так». Я говорю: «Слушайте, ребята, я Майдан прошел — так революции не делаются» — «Нет, ты провокатор». А со временем получилось то, как я и говорил.
— То есть, иными словами: если официальный оппозиционный нарратив — это «мы сняли обувь и встали на скамеечку», то вы это критикуете?
— Да. Ну, кто-то должен был вставать на скамеечку, а кто-то должен был организовывать сотни.
— И как раз этой организации сотен, по факту, не оказалось?
— Не было ни защиты, ни самообороны — ничего организовано не было. В политику пришли люди, которые за всю жизнь не стали даже «учителем года», будучи по профессии учителем. В жизни пару носков, трусов не продали — они даже не менеджеры. В политику пришли люди — хуже не придумать…
Не хочу на себя одеяло перетягивать. У нас столько людей достойных было… Вот кто такой Тихановский? Получил деньги в России и пришел снимать ролики про плохого Лукашенко. А почему он не снимал их до этого? Нельзя за деньги любить Родину. Если ты не готов умереть за Родину, ради Родины, во время революции — то ты не политик и ты не патриот.
Но вот как раз к чему я подвожу: если первый фильм я подарил — то этот будет коммерческим. Я его отдаю в европейский прокат. И на эти деньги мы будем делать то, что не смог сделать Офис: организовывать белорусские школы, сопротивление.
Допустим, я хотел бы помогать белорусским партизанам — в первую очередь. Во вторую очередь — белорусским партизанам. В третью — белорусским партизанам. И подполью — в четвертую. И так до десятой: именно тем, кто этим живет, настоящим змагарам (в переводе с белорусского – борец; термин употреблялся Лукашенко по отношению к участника протестов — ред.). Их очень мало. Но революцию делает 3%.
— А на каком языке снят фильм?
— На русском. Белорусы, к сожалению, на 95% русифицированы. И достучаться до некоторых — до этой правды — можно только на русском языке.
— Классика: ваши творческие планы. Идиотский вопрос, но тем не менее. Вы сейчас сняли два фильма. Они пойдут в народ, в прокат. Один будет публично выложен, второй — по фестивалям, в прокате. Что вы после этого планируете сделать? Есть ли уже какие-то идеи, как развивать наработки этих двух фильмов?
— Так как фильм называется «Симфония войны», и мой герой исполняет там пять песен…
— Ваш герой — это в смысле вы лично?
— Я лично, да. Я играю этого снайпера. Я же говорил: учитывая, как тяжело договориться с непрофессиональными актерами — в плане игры и знания текста, — это вообще катастрофа.
— Отсебятину несут? Просто ступор?
— Ступор. Я репетировал со своим другом два месяца текст. Он типажный вообще. Говорю: тебе надо сниматься в кино. Но у него проблема с текстом. Когда камера включается, он даже забывает, как меня зовут. Вот настолько ступор. Это все-таки профессия. Не всем идет.
Поэтому я взял на себя ответственность — главная роль моя. Но мой герой еще и исполняет песни. Он не поет в кадре, но они звучат моим голосом. Я планирую гастрольный тур с этими песнями. Сейчас ищем, выбираем продюсера, который будет заниматься концертами, раскруткой. А это все-таки радио. А радио — это дивиденды. Эти деньги тоже пойдут на ЗСУ. У меня мечта — каждую неделю дарить хлопцам машину.
Плюс у меня будет свой театр. Я хочу все-таки поставить несколько спектаклей здесь. Я ходил в этом городе на местный народный театр — очень благодарная публика. Билет стоит 100 гривен: они покупают билет — и тут же стоит ящик на ЗСУ. Они покупают билет и еще столько же кладут в ящик.
— А сколько здесь население?
— 70 тысяч. Зал — тысяча или восемьсот мест. Хороший зал. Раз в неделю делать спектакль — это машина хлопцам на фронт.
— А зал уже есть?
— Это местный Дом культуры.
— Какие пьесы вы хотите ставить?
— В первую очередь — польский драматург Ингмар Вилквист, «Ночь Хельвера». 1937 год, еврейские погромы в Германии. То, что сейчас происходит, — очень актуальная пьеса. Я имею ввиду погромы бело-сине-белых флагов. То есть тех, кто против Путина. Вот один-в-один: немецкий нацизм 1937 года и современная путинская Россия.
Второе — «Оскар и розовая дама» (роман французского писателя Эрика-Эмманюэля Шмитта о больном раком мальчике, которому остается жить 12 дней — ред.) И надо какую-то комедию поставить — скорее всего, «Калифорнийскую сюиту» (пьеса о семейных парах, проживающих в отеле бизнес-класса — ред.). А дальше посмотрим. Если захотят режиссеры работать в моем театре — будем принимать. Пусть работают.
Ну и продолжение фильма — если будет заказ. Потому что мы ведем сейчас переговоры о госфинансировании. Вот если этот фильм выстрелит… Хотелось бы попробовать отдать его на «Оскар» от Украины.
— Вы сейчас сказали, что видите параллели в еврейских погромах в Германии и погромах оппозиции в России. При этом «Симфонию войны» вы намеренно не хотите переводить на русский. Нет ли здесь противоречия?
— Я просто не понимаю: как можно не понимать украинскую мову? Ладно, то, что русские и украинцы — «братья», не берем. Это такой ужас какой-то. Какие братья? Но вы называете себя славянами. Так украинская, белорусская мова… Ну, я уже не хочу брать польскую, потому что она…
— Ну, польская специфическая.
— Давайте возьмем ближайших к вам соседей — не «братья»: белорусы и украинцы. Вы не понимаете, о чем они говорят? Тогда какие вы славяне? Я не понял: я что, для вас должен что-то делать — перевернуться? Ну, если вы хотите — переведите, если вам это так надо. Я лично пропагандой в России заниматься не буду.
Ну как бы для меня есть хорошие русские. Фильм «РуZZкий мир» снят благодаря двум русским: одна — из Питера уехала в Канаду. А один — в России, прислал денег, 30 тысяч долларов на этот фильм.
— Он до сих пор в России?
— Да. Для меня есть хорошие русские, потому что как раз из Москвы мне на ЗСУ не на одну машину присылали деньги. Да, там другой менталитет. Но если россияне дают деньги на то, чтобы мы покупали оружие и машины, — значит, для меня они в этом плане хорошие.
