Туча репрессий над Москвой. Крисевич улетел, но обещал вернуться

— Всё, ты теперь в эмиграции?

— Нахуй мне возвращаться. За уголовкой новой?

— Ты не жалеешь, что остался?

— Я не жалею. Мне кажется, заебись.
И пожил, и чё-то поделали, и даже пара перформансов была. Конечно, жалко, что в любом случае вот так вот выгнали, что не дали поддерживать семейное благополучие.

— Что значит семейное благополучие?

— Семейная жизнь тихая такая, знаешь, когда ты просыпаешься, гуляешь с собачкой — и всё в таком духе. И ты уверен в завтрашнем дне.

— Но разве была похожа на семейную жизнь твоя, когда ты пошёл делать акции?

— Я довольно глупый человек. И супруга правильно тогда сделала на меня очень серьёзно обиделась.

— После того, как ты попытался устроить акцию верхом на ракете в Подмосковье?

— После нее, да.

— Тем не менее, когда это делалось, уже было понимание, что если не это, то что-нибудь другое: иноагентство (Крисевич объявлен в РФ иноагентом – ред.), Росфинмониторинг или что-нибудь ещё. Короче, мне просто реально с каждым днём всё сильнее ограничивали поле для жизни. Даже на работе заблокировали по указанию центрального офиса. Я как самозанятый через «Яндекс.Смену» работал, там можно взять у различных агрегаторов смену в любой день, в любое время. Например, в «Яндекс.Лавке» заказы собирать, или в X5.

— А как объяснили блокировку?

— Я поспрашивал в точке, где заказы собирал. Мне сказали идти к начальству. А начальство сослалось на приказ из центрального офиса, обращайся в поддержку. Меня там типа посылают обратно: пишите в свои точки, что у вас там как.

— А что это за точка была? 

— Не буду озвучивать, чтобы люди не пострадали, потому что люди хорошие. Я там 12-часовые смены брал, потом два дня отдыхал. Ходил на склад, брал штуку, которая пропикивает штрих-коды и на которую приходит заказ. В заказе продукты всякие, и у каждой позиции своё место на складе отмечено. Ты просто ходишь, собираешь всё это в пакет, фасуешь и отдаёшь курьеру.

— Сколько ты получал за это?

— 5–6 тысяч за смену.

— Смена — это сколько часов?

— 12 часов.

— Я не фанатично ходил: день поработаю, два отдохну. А если бы я ходил день через день — я бы 70–80 тысяч бы зарабатывал.

— То есть ты хотел остаться в России и работать. Каким был твой план после тюрьмы?

— Работать, с супругой жить, картины рисовать, на вечера писем ходить и делать что-то, но такого… архивного плана. То есть даже с ракетой задумка-то была, что я туда приеду, сфотографируюсь и уеду. Даже публиковать не планировал. Но получилось как получилось.

— А ты не понимал, что за тобой идёт слежка?

— Я помнил опыт своей акции с флажками, где все прошло без проблем. В этот раз не повезло, не фартануло.

— То есть ты не осознавал, что идёт слежка? 

— Да, но она, скорее всего, велась не в наружном виде, а через биллинг или какую-нибудь ещё чепуху. Потому что уголовный розыск прямо обосравшийся прибежал в последний момент.

— А это был уголовный розыск из Московской области?

— Из Истры. Они сказали, что им из Москвы просто позвонили, и они побежали.

— Ты говоришь о спокойной жизни с супругой, но зачем ты делал эту акцию?

— Понимаешь, такой я человек. Перед женой я, естественно, раскаиваюсь, что так поступил. И если об акции на Красной площади я вообще не жалел, пока сидел, то тут жалею, что лишил себя и жену возможности спокойно жить вместе. Ну, как спокойно… всё равно с этим постоянным дурдомом. И он всё усиливался, даже когда ты сидишь, ничего не делаешь, — он как раз из колеи и выбивал. 

— А в чём смысл был этой акции с ракетой?

— Я в образе ковбоя залез на ракету ПВО, которая, однако, может нести атомный боезапас. Это была отсылка к фильму «Доктор Стрейнджлав, или Как я полюбил атомную бомбу». Потому что мне очень устойчиво кажется, что в воздухе такое звенящее напряжение: что вот-вот будет что-то страшное, связанное с атомным оружием.

Естественно, хотелось сделать слепок этого времени, который должен был отразиться в акции, чтобы это в будущем показать — если это будущее, конечно, будет. И мы, наверное, настолько уже привыкли, что идёт война, убивают людей, что по телевизору прямо говорят о необходимости ударить по каким-то городам ядерными бомбами – что стали забывать о том, что это очень страшно, этому надо максимально противостоять.

— Ты не думаешь, что перед твоей акцией с ракетой тебя тоже могли прослушивать и следить за твоим телефоном?

— Да, по-любому. Мне кажется, они и без этой акции просто его постоянно на карандаше держали. Потому что если я выхожу за пределы типичного ареала обитания — они, естественно, напрягаются. Есть в геополитике такое выражение – предсказуемость. Они хотят, чтобы я был предсказуемым. А когда я делаю что-то импульсивное — естественно, они такие: «О, а чего он? Куда он?» Впрочем, может быть, и к лучшему, что в итоге прямо сказали: уезжай. Потому что могло всё просто идти своим чередом, а потом как кто-нибудь сверху решит: «А чего он на свободе ходит?» — и посадили бы просто так.

— А почему, как ты думаешь, тебя отпустили? Почему просто не арестовали?

— Мне кажется, время ещё не пришло такое. Ещё не наступило ещё более жёсткое время репрессий, когда вот так вот можно взять и посадить человека, который как бы из другого времени — даже вот спустя год.

— А что было, как тебя предупредили?

— Я в спецприёмнике лежу, общаюсь с сокамерником, мы в нарды играли. Тут дверь открывается: «Надо выйти, там к тебе пришли». Вышел в коридор, и мне сотрудник говорит: «Приехали серьёзные люди. Тебе надо зайти в комнату, в которой выключен свет, и встать лицом к стене». Я такой: «Ну это ж как-то… ну типа нахуя?» — «Так надо». Я такой: «Ладно. Если что за пиздюли — ты ответишь, сотрудник спецприёмника. Будешь отвечать за эти побои. Ты же меня тут охраняешь». 

Заходим в баню. Там душевая стоит, а остальная комната пустая. Кромешная темнота, становлюсь к стене. Два человека стоят в темноте: «Мы тебе перед освобождением говорили, что надо спокойно жить, ничего не делать, а кто не согласен, они уехали из страны. Но ты продолжаешь вот это вот всё, и сейчас мы сделаем так, чтобы тебя посадили, чтобы близких твоих посадили. Будут все плакать, слёзы будут — всё это на тебе. Нам такие в России не нужны. Давай — вещи собирай, уёбывай отсюда, иначе посадим. Ну что, ты понял?» Я такой: «Ну, понял». И вышел из бани.

Скорее всего, это ФСБшники были. Потому что, учитывая, как пересрался спецприёмник и всё истринское отделение — я думаю, эшники столько бы шороху не навели. Потому что начальник истринского отдела настолько перепугался, что запретил мне по телефону звонить в спецприёмнике.

— И ты во время вот этого разговора всё время стоял лицом к стене в темноте?

— Да.

— То есть, когда они говорили, ты продолжал смотреть в стену в темноте?

— Естественно. Они говорили в такой манере, как будто бы они текст заранее разучивали. Ненависть напускная была. И они ещё так смешно оговаривались, запинались: забывали, как продолжить свою эту речь. Как на детском спектакле каком-то. 

— И дальше ты выходишь из спецприёмника — и как оказываешься в Черногории?

— Конкретный маршрут я тебе не могу сказать. Через Стамбул: о деталях попросили молчать люди, люди которые этим занимались. Они это рассматривают как возможность эмиграции для других людей, если кому-то понадобится помощь. А из спецприёмника меня встречали супруга и адвокатесса. Адвокат спросила, нужно ли подавать кассацию. А я не знаю, смысла в этой кассации не вижу, особенно с учётом, что всё равно уже ни ЕСПЧ, ничего такого. 

— Почему Черногория?

— Это самый удобный вариант, чтобы получить гуманитарную визу в третьей стране. Потому что пока ты будешь получать эту гуманитарную визу, местное правительство обязано предоставить тебе бесплатное жильё и питание на это время.

— Это в Черногории так тебе сказали, да?

— Ну да, это люди, которые как бы сопровождают меня.

— Кто вывозил?

— In Transit называется.

— То есть тебя в Германию направят?

— Во Францию. Буду ждать пока в Черногории.

— Уехав из России, ты не боишься потерять связь с ней?

— Всё зависит от времени. Но история сейчас так быстро прокручивается, что, может быть, и не так долго я буду вне страны. И ещё зависит от того, захочу ли я встраиваться в иностранную среду. Я всю жизнь думал, что не буду этим всем заниматься. И ещё одна причина была, почему не хотелось в эмиграцию уезжать: чтобы не надо языка учить. То есть в историческом плане я за ту же историю могу сказать, что шарю. А вот за французский язык — ещё с людьми придётся по-любому взаимодействовать. Не скажешь: «Не, лучше дома посижу». Придётся суетиться.

На самом деле эмиграция открывает очень много возможностей, но я пока в подвешенном состоянии первых дней и думаю, стоит мне это всё переживать, не стоит. Но это последствия тюрьмы в каком-то плане. Потому что ты привыкаешь, что тебя кормят, что у тебя койка есть — и всё. И к чему стремиться, когда и так уже всё есть? Ну, кроме свободы. К свободе и стремишься.

Я более-менее ещё в здоровом виде вышел, не скажешь, что в тюрьме сидел. Потому что я стремился к свободе и к близким людям на этой свободе.

— И также в эмиграции надо будет к чему-то стремиться. То есть эмиграция для тебя — это ограничения? Эмиграция похожа на тюрьму?

— Нет. Просто пока так много возможностей, что это давит. 

— А российское протестное искусство актуально за границей?

— Нет, конечно. Именно изобразительное — ещё да. А вот перформансы — это уже нет. Хотя никто не запрещает делать в архив и потом публиковать.

— Не боишься ли ты повторить судьбу Павленского?

— Я что, долбоёб?

— А как ты к нему относишься? 

— Павленский, когда уехал в другую страну, решил в неё встроиться. Стал жить политической жизнью этой страны, отошёл от политической жизни России. Какого-то французского депутата показывал, что он там с проститутками дела имеет, хотя такой весь вот католический. И вот банк Франции поджёг. Ну, человек перестроился на протестный вайб новой страны — и в нём творил. А мы все сидели в России и говорили: «А зачем он это делает, он что, долбоёб, что ли?» 

— А ты будешь реагировать на политические события, которые происходят в стране, где ты будешь жить?

— Не знаю. Все идеи, которые приходили мне в голову, всё равно были с отсылками на события в России. Надо, наверное, либо в этом всём повариться, чтобы потом говорить: «А вот я сейчас я Макрона этого вашего…». Пока в голове ничего такого нет. Я говорю: у меня просто столько идей для перформансов родилось, пока я на всех этих административных арестах сидел, пока я просто в России жил, что можно целую книжку написать, иллюстрированную, чтобы кому-то потом просто её отдать и сказать: «Вот, смотри, сколько перформансов — иди делай».

— А расскажи о какой-нибудь идее, которую не реализовал.

— Короче, была идея купить аэростат, раскрасить его в репрессивном стиле и выставить где-то в Москве. Знаешь, как раньше, в годы войны, были аэростаты заградительные?

— А репрессивный стиль — это что значит?

— Я рисую кровью ломаные решётки. Раскрасить как такую тучку репрессии и выставить её над Москвой. Я пробивал информацию, что там шар стоит 30 тысяч и ответственность штрафом ограничивается.

— Туча репрессий над Москвой?

— Да. У меня сперва рождается образ, а потом я на этот образ уже накидываю философию манифеста, смыслы. И вот образ: аэростат над Москвой.

Но, опять же, ответственность: о запуске этих вот шаров надо сообщать в Центр управления полётами. И оно там как раз вот карается штрафами: что ты незаконно занял воздушное пространство.

— Что у тебя дальше по плану эмиграции?

— Виза, какое-то оформление. Вообще, странно. Планы сложно строить.

— Ожидал ли ты отъезд?

— До этого разговора с ФСБшниками думал, что приду, помирюсь с женой, пойду ей навстречу насчёт всего, что она просит.

— А жена просила завязать с искусством?

— Нет-нет: делать, если это, конечно, не совсем глупость. Но рассказывать ей. Ничего резкого не делать, чтобы никто ничего не пострадал.

— Почему ты её не послушал?

— Такой вот я человек. Дурак. Которого постоянно ломают навязчивые творческие идеи. Ну не могу я с собой ничего поделать. Вижу несправедливость — думаю: «Ой, блядь, пойду залезу на ракету».

— А что тобой двигало? Это больше художественное высказывание или политическая акция? 

— Если бы это было совсем политическое — там был бы совсем другой подход. Это было бы как с теми перформансами, которые я делал. А тут именно художественное: слепок времени, сделанный в архив.

Потому что когда ты живёшь и понимаешь, что тебе государство запрещает публично заниматься творчеством и реализовываться на выставках — потому что статус иноагента и запрет на просветительские мероприятия — это бьёт морально. Вот недавно прочитал, что какой-то иноагент кинопоказ устроил — ему всё равно вменили нарушение требований иноагента, хоть это делал не он, а какое-то ООО (речь идет о штрафе ярославцу Андрею Алексееву в 2024 году – ред.).

— Как ты думаешь, если бы ты даже не устраивал бы акции, тебе бы дали возможность жить в России?

— Нет. Эшники пиздят, ФСБшники чуть меньше, но тоже пиздят. И что бы тебе ни говорили, всё равно какую-нибудь палку надо будет выполнить. Они посмотрят по спискам: «А кто у нас тут в России остался? О, Крисевич — заебись. Давай ему въебём административку, чтобы не расслаблялся».

Существовать в зависимости от того, что какому-нибудь генералу или майору взбредёт в голову какое-нибудь дело раскрутить, естественно, не хочется.

— Ты надеешься вернуться в Россию?

— Естественно. Когда всё это закончится, и в России посвободнее станет.

— А когда это может закончиться?

— Кто знает. 10 лет, 15. Мне хорошо, мне 25.

— Да, тебе хорошо, Пашка, мне 28.

— Ну да, тебе пиздец.

— Эх, ладно. Но я очень рад, что ты уехал. Я тебе говорил это ещё в первом интервью, как ты вышел. 

— Видишь, я же не прогадал, я говорил: «Пока чего-то конкретного не будет — хуй я вам куда уеду». И меня даже послушали — спасибо прослушке, если она была, сказали: «О, всё — вот мы сейчас ему скажем, он точно съебётся». 

— Тебе вообще страшно было, что это может обернуться ещё одним сроком? Ещё несколько лет сидеть?

—  Естественно, меня под арестом разносило психологически. Я лежу, почитал «Молодую гвардию», порешал судоку — и думаю: «Не хочу в тюрьму, не хочу в тюрьму, бля, не хочу нахуй». Но я сделал всё, что мог.

— А всё — это что?

— Пожил в России. Попытался остаться свободным человеком в несвободной стране. Это сложно – быть человеком 21-го года в России 2025-го. В спецприёмнике мне пришла мысль: мы все протестовали в 20-м, в 21-м годах из-за того, что Россия тогда была диктатурой. А ведь в той России можно было столько всего делать — и никто бы тебя не посадил. А сейчас тебя за что угодно посадят.

Тогда ты в отдел приходишь — там адвокат, то-сё, весь отдел на ушах, все боятся тебя пальцем тронуть. А сейчас в отдел попадаешь — думаешь: «Пиздец, как бы меня сейчас в СК увезли».

— Что-нибудь бы хотел сказать напоследок – тем, кто планирует делать акции в России?

— Если вы не на виду, у вас государственная рука не щупает пульс и вы можете сделать что-то красивое, не опасаясь, что к вам сбежится весь уголовный розыск, — делайте. Пусть непубличное, но хотя бы в архив сделайте — и будет тоже красиво. А если хотите публичности — можно один раз провернуться через административки. Потому что сейчас любая публичная провокативная акция — это большое событие в России. И все сразу скажут: «Вот это у него движуха!»