Спустя месяц после открытия нам всё-таки удалось посетить Музей памяти геноцида советского народа. Мы избавим читателя от исторического фактчекинга, так как продемонстрированную экспозицию уместней рассматривать скорее с точки зрения психоанализа и деконструкции предъявленных смыслов. Центральный из них — кто и как определяет, что есть геноцид, а что — нет.
Надо отметить, что само понятие «геноцид советского народа» является, строго говоря, новеллой — пущенной в оборот с лёгкой руки главы СК Александра Бастрыкина, чьё ведомство плечом к плечу с прочими институциями российской Фемиды, кажется, задалось целью пересажать или перевести в статус «унтерменшей» едва ли не половину населения страны. И тут самое время объявить себя «борцом с нацизмом»: видимо, Александр Иванович представляет себя в мундире Романа Руденко — гособвинителя от СССР на Нюрнбергском процессе. Как и наш национальный лидер, тоже борец с «нацизмом», грезит о новой Ялте. Впрочем, Бастрыкин не нарыл ничего принципиально нового — все документы типа плана ОСТ и зелёной папки Геринга уже фигурировали на Нюрнбергском процессе.
И здесь нельзя не вспомнить знаменитую максиму Германа Геринга: «В своем штабе я сам решаю, кто еврей, а кто нет!». В новой российской реальности этот принцип обрёл второе дыхание, но с поправкой на повестку: «Кто у нас нацист — решает Следственный комитет». И под это определение, судя по всему, может попасть кто угодно — от неосторожно высказавшегося блогера до целых народов, внезапно объявленных «не теми», кого следует поминать в экспозиции. В этом смысле музей становится не столько хранилищем исторической памяти, сколько зеркалом текущей политической конъюнктуры.
В стране победившего постмодернизма и затянутого «туманом войны» будущего любая попытка создания большого нарратива неизбежно заканчивается рождением симулякров. И вроде любому человеку давно очевидны факты зверств гитлеровцев на оккупированных территориях. И в целом увековечить эту трагедию отдельным музеем представляется вполне достойной задачей, но дьявол, как известно, кроется в нюансах. А их масса.
Напомним: новый музей возник не на пустом месте, а на месте Музея истории ГУЛАГа — задуманного как музей личной истории. Музей ГУЛАГа со всей историей массовых абсурдных приговоров и антуражем в виде тюремных дверей с «вертушкой» постепенно становился из музея мрачного прошлого экспозицией печального настоящего. Естественно, подобному музею не нашлось места в современных российских реалиях — было принято решение кардинально поменять оптику. Практически ничего из прежней концепции в новом музее нет. Инсталляции в духе «Комнаты ужасов» мадам Тюссо, со стен смотрят ожившие портреты, как в Хогвартсе, — практически никаких подлинных свидетельств эпохи. Кстати, весь этот действительно оставляющий тяжёлое впечатление визуальный ужас — вероятно, не самый лучший способ осуждения зверств. Человек ведь подсознательно зачастую предпочитает ассоциировать себя скорее со зверем в чёрной форме — зло активно, нежели с жертвой. Отсюда и популярность запретной игры в гестапо среди советских школьников.
Но вернёмся к тому, что именно и кто именно попал в эту новую экспозицию, а что осталось за её пределами. Сам «геноцид советского народа» представлен в какой-то редуцированной форме — в границах современной РФ. Вне экспозиции остались и Бабий Яр, и белорусская Хатынь — такой «суверенный», как мессенджер Max, геноцид. Впрочем, забыли даже о «Дневнике Тани Савичевой» — документе, который был зачитан на Нюрнбергском процессе и приобщён к обвинению. Зато повествование идёт от лица некоей вымышленной семьи условных Соколовых (родители и четверо детей), созданных и озвученных нейросетью. Впрочем, само повествование, несмотря на современные технологические изощрения, представляет собой оптику советского школьника-подростка брежневской эпохи (как и Александр Иванович Бастрыкин) — набор привычных литературных и кинематографических паттернов того времени. И никаких упоминаний о Холокосте евреев, истреблении цыган; впрочем, и товарищ Сталин практически не упоминается — тогда табуированные темы.
Вне контекста остались и пакт Риббентропа-Молотова, и совместный парад РККА и Вермахта в Бресте в 39-м году, и депортации народов во время войны. Кстати, о депортациях. Десять народов СССР подверглись тотальной депортации: корейцы, немцы, финны-ингерманландцы, карачаевцы, калмыки, чеченцы, ингуши, балкарцы, крымские татары и турки-месхетинцы. Насильственное переселение, кстати, входит в состав преступления по статье 357 УК РФ (геноцид). Александр Иванович не хочет возбудить уголовное дело по этому поводу? Ведь советские граждане же? Или это другое — в отличие от, скажем, угона советских граждан на работы в Германию?
Впрочем, Бастрыкин открыто декларирует свои симпатии к советскому прошлому. Например, в июне 2026 года на Петербургском международном юридическом форуме он зачитал вирши собственного сочинения «Хочу обратно я в Союз», в которых воспевал социальную справедливость, стабильность и равенство советской эпохи. И тут Александр Иванович рискует пересечь опасную черту: «окончательное решение» советского вопроса произвел первый президент и отец-основатель РФ Борис Николаевич Ельцин, росчерком пера положивший конец такой искусственной исторической общности, как «советский народ». Впрочем, Ельцин не подписывал смертный приговор, а, скорее, засвидетельствовал факт смерти. Чувство ресентимента роднит нацизм и коллективного Бастрыкина, и здесь даже самые благие помыслы неизбежно рождают новых чудовищ.
И, наконец, о том, как экспозиция зеркалит сегодняшнюю пропагандистскую повестку. Удивительным образом композиция выставки дублирует актуальные информационные сюжеты: тут нацисты пьют кровь советских детей, там укронацисты из «Азова» продают изъятые детские органы израильским клиникам, тут японские лаборатории «Отряд 731» и «Отряд 100» (да, в музее неожиданно есть японцы — Бабьего Яра и Хатыни нет, а японцы есть), там секретные лаборатории на Украине по выведению боевых комаров, науськанных кусать исключительно россиян. Пока прямых параллелей организаторы экспозиции не проводят, но представляется, что это только вопрос времени — всё ещё в процессе формирования.
И, пожалуй, самый главный парадокс этого музея. Он пытается говорить о геноциде, но сам становится инструментом своего рода исторической ампутации: из памяти вымарываются целые пласты прошлого, трагедии одних народов заменяются трагедиями других. Вместо подлинного диалога с историей нам предлагают монолог, озвученный нейросетями и утверждённый Следственным комитетом. Геринг когда-то решал, кто еврей. Сегодня Бастрыкин решает, кто нацист. И в этой новой игре, увы, проигравших будет не меньше.
